Доктор Вера. Анюта - Борис Николаевич Полевой

– За нового Героя Советского Союза, за фартового парня… Эх, держись, «Цаца», я в строю!

Выпил и Мечетный. Заставили выпить Анюту. Она глотнула, закашлялась и потом под смех палаты часто и шумно дышала, будто ее только что вытащили из воды.

– Салаженок, – ласково сказал сосед Мечетного справа. И добавил поучающе: – Не научилась на фронте пить, так и не учись. Глядишь, для тебя война и без рюмки кончится. Я сам до войны этого зелья и нюхать не любил. Недаром Лев Толстой называл его чертовым изобретением.

– Дядя Микола, по такому случаю и сам господь бог с нами бы чепурашку опрокинул.

Кто-то, порывшись в своем мешке, извлек оттуда плоскую бутылку с неизвестным напитком при яркой немецкой этикетке.

– Хранил вот до дому. Клаху свою угостить со свиданьицем. Но такой случай, пейте уж, чего там.

– Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец.

И потом, будто от всей палаты, немногословный дядя Микола потребовал:

– Капитан, давай расскажи, за что Звезда-то на тебя упала?

И Мечетный, никогда и никому о себе не рассказывавший, усевшись на койке, вдруг принялся повествовать, как бойцы его роты, идущие в авангарде, бросились в ледяную воду протоки, как плыли, толкая перед собой доски, бревна, двери, туго перевязанные снопы, на которых лежало их оружие, как шли на них эсэсовцы, будто каппелевцы из фильма «Чапаев», и как контратакой отбила их атаку его рота. И день, когда все это произошло, казался Мечетному далеким, далеким. И он тот день, когда получил столь тяжелую травму, вспоминал сегодня даже с удовольствием…

А между тем весть о награждении капитана из «Цациной» палаты тяжелых разнеслась по госпиталю. Приходили люди из других палат, приходили врачи, сестры, а под вечер в палату торжественно вплыл большой пирог, сооруженный по этому случаю госпитальным поваром, который когда-то был шефом на кухне в известном здешнем ресторане «Жорж». И в палате «под Цацей», где обычно раздавались ахи и стоны, впервые за все время ее существования завязалась негромкая песня, и все – русские, украинцы, белорусы и даже тот самый азербайджанец, который по ночам, корчась от боли, вспоминал аллаха, все пели знаменитую «Катюшу».

Это был первый день, когда, разогретый стаканом вонючего «бимбера» и этой дружбой окружавших его людей, Мечетный не терзал себя мыслями о своем безрадостном будущем.

Администрация посмотрела сквозь пальцы на пирушку, устроенную в палате «под Цацей», а в заключение этой пирушки пришел начальник госпиталя подполковник Щербина. Он был без халата, в тщательно отглаженном кителе, при орденах.

– Ну, капитан, поздравляю, и готовьтесь в путь. Генерал дал добро. Столица нашей Родины ждет вас.

– А Анюта… А старший сержант Лихобаба?

– Поедет с вами. Семь бед – один ответ. Заполнили ваши карточки, выписали и ей путевку как медсестре, сопровождающей раненого. Передавайте привет моему учителю, Виталию Аркадьевичу.

– Спасибо, – только и сказал Мечетный, но сказал это так, что прозвучало убедительнее, чем самые бурные рукопожатия и горячие благодарности.

9

Когда Анюта объявила, что санитарная машина уже пришла, в палате «под Цацей» началась суматоха. Все ходячие повскакали со своих коек и, отчаянно мешая друг другу, принялись собирать Мечетного в дорогу.

– Большого фарта тебе, капитан, – сказал Бичевой, неся его чемодан. – Скорешились мы – расставаться жалко. Давай адрес, напишу тебе, как у меня пойдут дела с нашей «Цацей».

– Нет у меня адреса.

– У меня тоже нет. Тот адрес, с которого я на войну ушел, не мой теперь адрес.

– Все мы без адреса. Сколько народу Гитлер адресов лишил… Писал на колхоз – вернулось. Писал на свою эмтээс – вернулось… – сказал сосед справа.

– Хватит баллон катать, – оборвал Бичевой, не терпевший горестных разговоров. – Счастливый ты, капитан, твой фарт с тобой едет.

Первые минуты пути на аэродром Анюта и Мечетный молчали.

Оба волновались, и каждый по-своему. Он думал о том, что-то скажет «бог окулистов», этот самый Виталий Аркадьевич, на которого возлагались последние надежды. И она гадала, как-то встретит их столица, как-то живут сейчас люди в глубоком тылу, где даже снято затемнение и почти каждый вечер гремят победные салюты. Анюта не только не обиделась, но как-то даже и не заметила или сделала вид, что не заметила, что в списке награжденных за форсирование Одера не оказалось ее фамилии. Радовалась за других. И уже успела ночью написать поздравительные открытки всем, кого знала в длинном списке награжденных. Столица, свидание со столицей занимали все ее мысли.

– А я ведь никогда не была в Москве, – вдруг сказала она.

Перспектива оказаться в огромном незнакомом городе, да еще в необычной роли раненой и в то же время сопровождающей раненого медицинской сестры, совсем ее не смущала: есть же везде хорошие люди. Не может быть, чтобы они не отыскались и в Москве.

Теперь, когда после дней тягостной неясности все прояснялось и вставало на свои места, ее радовало все: и весенние жухлые грязноватые снега, еще белевшие кое-где в лесной чаще и на теневой стороне наполненных водой канав, и возбужденный гомон воробьев, и монументальные фигуры грачей, солидно расхаживавших по зеленому бархату уже тронувшихся в рост озимей, и сосны, растущие вдоль дороги и по-весеннему позванивающие своими вершинами. А когда машина согнала двух зайцев и они, забавно петляя, заскакали по полю, не разлучаясь, парочкой, путаясь ногами в густых озимях, она высунулась из машины и отчаянно закричала им вслед, отчего зайцы остановились, встали столбиком и удивленно запрядали ушами.

– Мамочки-тетечки, какие симпатяшки.

– Кто, кто симпатяшки? – спросил Мечетный, не без труда отрывая мысли от грядущего свидания со всемогущим богом окулистики.

– Да зайчишки.

– Какие зайчишки? Где?

– А там, на поле, страшно смешные. – И вдруг сказала: – Как хорошо-то, товарищ капитан.

«Совсем ребенок», – подумал Мечетный и, обняв за плечи, ласково прижал девушку к себе. Рука его ощутила жесткий ремень портупеи, а девушка сразу отстранилась.

До аэродрома доехали молча. Он хранил еще воспоминания о былой своей красоте, этот аэродром, искалеченный, изуродованный бомбами. Руины разрушенного, выгоревшего аэровокзала топорщились железными ржавыми балками. Бетон посадочных полос пестрел наскоро наложенными заплатами. Тут и там темнели остовы сожженных самолетов, а у полосатой метеорологической будки возвышалась целая гора искореженного алюминия. Он, этот аэродром, напоминал больного, еще только начавшего возвращаться к жизни. Самолет с красным крестом стоял в стороне от посадочной полосы. В него вносили раненых.

Анюта помогла Мечетному спуститься из машины и повела его к самолету. Странную они представляли пару. Высокий, плечистый капитан с забинтованной головой, шагавший по бетону бравой походкой, и маленькая девушка в военном, семенившая впереди него. Одна рука была у нее на перевязи, а другой она, будто на прогулке, вела за руку капитана.

– Битый небитого везет, – сострил кто-то, когда они подошли к месту погрузки.

– Капитан хоть слепой, а вкус у него ничего себе… Вон какую пэпэжонку отхватил.

– И вовсе не остроумно, – сердито отпарировала Анюта. – Это Герой Советского Союза. Он первый на немецкую землю за Одером вступил.

– Анюта, не надо. Зачем это, нехорошо.

– Ничего, пусть знают пустобрехи.

Звание Героя Советского Союза в войсках ценилось очень высоко. Им тотчас уступили дорогу, и дюжий летчик в кожаной куртке на «молнии», куривший в стороне, бросил папиросу и чуть ли не внес Мечетного в кабину.

Старенькая санитарная машина изнутри напомнила Анюте учебный макет: человека с содранной кожей, по которому она на курсах изучала мускулатуру и сухожилия. В алюминиевом чреве были обнажены все конструкции. Летчик подвел Мечетного к месту в центре металлической скамейки, тянувшейся по борту.

– Садись, капитан. На центроплане спокойнее. – Сам присел возле. – Так, значит, форсировал Одер? Большое дело. Москва за вас здоровенный салют грохнула… Так как же тебя, капитан?

– Наша рота первая на ту сторону перешагнула. Первая на вражескую землю вступила, – с детским хвастовством зачастила Анюта. – Мы захватили, как его, ну этот самый, как там по-военному, тэт де пон, ну, пятачок…

– А как же вы реку переходили? По льду?

– Да нет, вплавь. Двенадцать человек у нас из роты ордена и медали получили. А вот капитан – Героя.

– Анюта, не надо.

– Нет, отчего же… Интересно… Я на земле не воевал…

Летчик оказался