Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945 - Вера Павловна Фролова

Она высунула в окно длинный и рогатый, сооруженный из растопыренных пальцев нос, запрыгала возле подоконника: «Обманули дурака на четыре кулака!»

Надо ли говорить о состоянии столь до обидного просто облапошенного Ханса и о том, как он бурно отреагировал на это? По-моему, все ясно и так, без каких бы то ни было слов.

Галя пробыла у нас до девяти, затем мы трое – Юзеф, Миша и я – проводили ее до деревни. Так прошел и этот день.

31 августа

Четверг

Скорби, моя тетрадь, – сегодня похоронили фрау Шмидт. Она умерла четыре дня назад, скоропостижно, как говорят – в одночасье. Последние недели старая фрау чувствовала себя неважно, почти не поднималась с постели, а в воскресенье к вечеру вроде бы наступило облегчение, и она вышла на кухню. Присев к столу, принялась помогать Линде перебирать фасоль. В какой-то момент Линда выходила за водой, а когда через несколько минут вернулась, фрау Шмидт лежала в неловкой позе на полу и уже не дышала. Произошло это около десяти часов вечера (мне вспомнилось, что именно в то время я, Юзеф и Миша, проводив Галю, возвращались к себе, и я еще удивилась, что во всех окнах панского дома горел свет).

Рано утром Гельб стукнул к нам в раму, сообщил о кончине старой фрау и передал приказание Шмидта для меня – не идти в тот день к Клодту, а остаться в усадьбе.

К панскому особняку приближались с неприятным, гнетущим чувством. Возле крыльца сумрачный, понурый Шмидт разговаривал с каким-то почтительно слушавшим его господином в черном сюртуке и шляпе. Заплаканная Линда с плетеной корзинкой в руках пробежала, стуча деревянными шлерами, от дома к амбару. В окне парадных комнат дважды мелькнуло незнакомое женское лицо.

Завидев нас, Шмидт жестом остановил что-то отвечавшего ему господина, сделал несколько шагов нам навстречу. «Майне Фрау ист гешторбен»[30], – как-то по-детски, беспомощно сказал он и, неожиданно коротко всхлипнув, словно хрюкнув, отвернулся, прикрыл глаза рукой.

Вид плачущего Шмидта настолько ошеломил меня, что я в замешательстве сразу позабыла слова сочувствия, которые подготовила от имени всех нас. А когда наконец нашлась, что сказать, мрачно ссутулившийся Шмидт уже тяжело шагал обратно, к крыльцу. Несколько бессвязных фраз, что я промямлила вслед, вряд ли принесли ему утешение.

Тот день прошел впустую и безалаберно. Миша с Леонидом укатили со Шмидтом в город за гробом и другими похоронными принадлежностями. Сима с мамой трудились в гладильне. Анна с Митой, переговорив с Линдой, отправились куда-то по своим делам. И только я да Юзеф бесцельно толклись во дворе – что-то убирали, где-то подметали, а чаще сидели в затишье, за поленницей, поочередно рассказывали разные житейские истории. Время от времени Линда с крыльца звала меня помочь в чем-либо ей, и я то бежала в огород, то на колонку, то в амбар. К вечеру явилась Клара, а вместе с нею еще две облаченные в траур старухи, и надобность в моей помощи Линде отпала.

Первое оцепенение горя, видимо, уже вскоре оставило Шмидта, и на следующие два дня мы получили наряд вывозить навоз на освободившееся жнивье. Никто за нами не следил и никто не понукал – до нас просто никому не было дела, поэтому работа шла вяло. Вчера вечером, когда возвращались с поля домой, осунувшийся, почерневший Шмидт, стоя у веранды, жестом подозвал всех к себе: «Идите проститесь с фрау».

Сбросив возле входа замызганные клемпы и оставив на ступеньках верхнюю, провонявшую навозом одежду, мы гуськом вошли вслед за Шмидтом в парадные апартаменты.

В просторной сумрачной комнате (окна в ней зашторены), освещенной колеблющимся светом зажженных свечей, на низком постаменте установлен темно-голубой гроб, украшенный по бокам тонкими фигурными металлическими пластинами, в котором светлым пятном (все остальное – атласная плоская подушка, тяжелое с кистями покрывало – как бы тонут во мраке) выделяется лицо усопшей. Маленькое, обтянутое пергаментной кожей лицо совершенно незнакомого мне человека.

Стоя возле гроба, я ощущаю чувство неловкости: надо бы, наверное, что-то сказать Шмидту – а что? Мое замешательство усиливается, когда я вижу, как крестится Сима и при этом беззвучно шепчет какую-то молитву, как набожно сложили ладони и низко склонили головы Анна, Мита и Юзеф. А я не могу поднять руку для сотворения креста, не могу вспомнить ни одного подходящего для данного случая слова, не могу даже придать своей физиономии хотя бы мало-мальски скорбного выражения. В эти минуты я ненавижу себя за то, что не испытываю ничего, кроме брезгливого ужаса, к этой желтой, высохшей мумии, которая имела недоразумение называться нашей хозяйкой.

Вдобавок внезапно подступает дурнота. От резкого, смешанного запаха расплавленного воска, каких-то ароматических трав, тления и смерти начинает кружиться голова. Стараясь ступать неслышно, я выхожу из помещения, сажусь на ступеньку крыльца, с наслаждением делаю глубокий вдох. Через минуту рядом со мной опускается Миша. Он тоже бледен, руки слегка дрожат.

– Он, ту, май-то, совсем, наверное, чокнулся, – тихо говорит Мишка, подразумевая под словом «он» Шмидта, – держать столько время в доме покойника, да еще в летнюю жару! Ведь она, май-то, уже разлагается.

– Ты же знаешь, что он ждет Клауса, и, кажется, зря, – так же тихо отвечаю я ему. – Вряд ли его отпустят сейчас с фронта.

И вот – похороны. Сегодня с утра во дворе появились две конные коляски и два легковых автомобиля. К полудню подошли немногочисленные соседи – из Грозз-Кребса и с ближних хуторов. Мужчины в черных костюмах, женщины в черных накидках. В ожидании ведут тихие, скорбные разговоры. Тут же вертится Клара в элегантном, креповом, сильно облегающим фигуру платье, с маленькой черной наколкой в пышных волосах. По-прежнему «вся в делах», снует по двору заплаканная, с припухшими красными веками Линда, облаченная, как и хозяева, в глубокий траур. Шмидт в черных, типа «галифе» брюках, в скрипучем кожаном пиджаке мрачно выслушивает слова соболезнования, при этом то и дело поглядывает на карманные часы, что болтаются на животе на массивной золотой цепочке. Продолжают ждать Клауса. Телеграмма была послана ему в первое же утро, но ни его самого, ни какого-либо ответа до сих пор нет.

Прошел двухчасовой поезд – последний намеченный Шмидтом для ожидания срок. Клаус так и не появился. Стало ясно, что больше ждать нечего. Шмидт дал команду для выноса тела, и тотчас все пришло в движение.

Невзрачная, пухлая старушенция (как выяснилось позднее – сестра Шмидта) отыскала меня взглядом в группе рабочих, поманив пальцем, подвела к большой, наполненной пахучими хвойными лапами корзине (эти еловые ветки по приказанию пана