Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Все едино и одновременно бесконечно по разнообразию явлений: свет можно превратить в звук, и, наоборот, звук можно превратить в жидкость или в твердое тело, свет можно превратить в мануфактуру, в хлеб, в самолет. Все во вселенной взаимообратимо. Ведь Земля и все, что существует на ней, когда-то были частицей газообразной туманности и светом. В основе всех вещей, всего сущего лежит единое и в то же время бесконечно разнообразное начало. Разница между различными веществами (вещами, элементами) в количестве и качестве, но все сделано из одного теста. Мир в одно и то же время состоит из одного и того же и одновременно же из бесконечно разнообразного.

Пошел необычайно густой снег. Он падал огромными хлопьями. Лесное пространство замутилось. Идти становилось все труднее. Казалось, что и мысли наши стали увязать в этом необыкновенном обилии снега. Мы замолчали и уже до самой Красной Нивы не произнесли больше ни слова.

Едет грузовик, случайно зацепил и волочит за собой деревце. Коблик очень удивился, когда я сказал, что это сосенка.

— Разве сосна бывает такая маленькая?

Оказывается, он думал, что сосна и ель — это одно и то же: когда деревце маленькое — называется елкой, подрастет — становится уже сосной. Тут-то и выяснилось, что Коблик, кроме березы, вообще не знает ни одного дерева.

Лес он впервые увидел на фронте. Он очень тяготится незнанием природы и понимает, что это ограничивает человека, обедняет его. Говорит, что многому научил его я. Он сказал:

— До войны я был с природой на «вы».

Я ему ответил:

— Сознайтесь, что вы даже не знали ее адреса.

Коблик посмотрел вокруг себя широко раскрытыми глазами и сказал:

— Природа всегда торжественна, она как бы полна сознания важности каждого данного мгновения.

Я помогаю ему закончить мысль:

— Природа вечно творит, но будней она никогда не знает.

И мы говорим, что и человек должен стремиться к такому же состоянию.

Мне кажется, что дело не только в том, что он горожанин. Не было у него раскрытое™ к природе.

У меня к ней с детства молитвенное отношение. Я рано начал чувствовать, что тайна одного какого-нибудь цветка — это тайна всей вселенной. Если можно было бы разгадать тайну одного цветка — стала бы понятна тайна и всей вселенной. Я — сорокапятилетний человек, до сих пор помню мое детское восприятие природы: лучи вечерней звезды, которые делают ее похожей на летящую ласточку (помню даже место в Рыльске, около ограды собора, где пришло мне в голову это сравнение — мне было шесть-семь лет), водоросли подо льдом, вороха опавших дубовых листьев, которые я на бегу разбрасываю, взбиваю ногами, спутанных, стреноженных коней на росных вечерних лугах и многое, многое другое...

В лесу мы сели отдохнуть. Попалось очень удобное деревце, выгнутое у основания, как кресло. Коблик сел в кресло, я—рядом на трухлявом пеньке.

Коблик горько сказал, что он чувствует, как он обеднен догматичностью, нивелированием.

— Помните, мы говорили, что не изучаем свою историю, не пользуемся опытом прошлого. Человек без прошлого об-краден. И он в то же время виноват перед предшественниками. У него нет своей истории.

Трухлявый пень, на котором я сидел, не выдержал моей тяжести и неожиданно рухнул, подломился у самого корня. Я свалился в снег. Нет ли в этом тайного, символического смысла? Посмеялись. Это встряхнуло нас обоих, и мы пошли дальше.

17 февраля.

Великолепные вести: освобожден Харьков! Рушатся старые рубежи немецкой обороны. Сколько тысяч несчастных жителей вынуждены были копать для немцев противотанковые рвы, возводить оборону против своих родных братьев! В прошлом году мы не могли освободить Харьков, попали в мешок и потерпели поражение. Теперь Харьков — наш!

Хорошая речь Рузвельта.

Едем с Кобликом делать доклад о международном положении. Коблик говорит о стиле речей Черчилля, Рузвельта, Сталина. Я ему помогаю:

— Черчилль — отчитывается, когда выступает на трибуне; Рузвельт — проповедует; Сталин—докладывает.

Долгий разговор с армейским гинекологом и подполковником Дубенем из Политотдела тыла. Говорили об отношениях мужчин и женщин на войне.

Дубень еще раз рассказал историю Бунаевской, аптекарши-фармацевта в госпитале. Начфин госпиталя из ревности (причина — Бунаевская) выстрелил в начхоза. Тот ради спасения упал как подкошенный, хотя не был даже задет пулей. Начфин подумал, что убил его, и, выйдя в соседнюю комнату, как сказал Дубень, «вывернул себе мозги»—покончил с собой.

Дубень пытается дать свою классификацию отношений между мужчинами и женщинами на фронте.

Первая категория. Молодежь, работающая в госпиталях и в медсанбатах. Впервые устраивают свои семейные дела, вступают в брак официально. Ни у него, ни у нее в тылу нет никого — семьи еще не было. В этом случае ничего нельзя возразить.

Вторая категория. Работают вместе муж и жена, которые поженились еще до войны. Хорошо работают.

Третья категория. У него и у нее есть семья в тылу и дети. Оба знают это и друг друга не обманывают.

Четвертая категория. Он — семейный, у него дети, посылает в тыл алименты; девушка, с которой он сошелся, все знает. Когда ее вызывают для душевного разговора, она просит не вмешиваться в ее дела и говорит: «Война все спишет, а потом разберемся».

Пятая. Прямое распутство (таких мало). Он и она меняют без разбора партнеров. С такими идет борьба: их смещают, понижают, разъединяют, удаляют из армии.

Официальной точки зрения по сексуально-бытовым делам в армии не существует. В основном придерживаются правила: мешает работе или нет? Это естественное мерило.

Недавно удалили из армии некую девушку-фельдшерицу. К ней привязался старик 60 лет, генерал-майор. Ее поведение компрометировало этого генерала, снижало авторитет,— значит, мешало его работе и таким образом снижало боеспособность дивизии.

Дубень перечислил только основные категории, есть тут и другие оттенки.

Сожительство облегченного типа довольно распространено в медучреждениях. Бывают фронтовые связи и у штабных с медработниками. Но беспорядочных смен партнеров, распутства — мало, по сведениям Политотдела.

Я всегда хочу думать о женщине лучше, чем другие. Убежден, что среди потока очень легких отношений много случаев настоящей, большой любви. Есть и большие, тяжелые драмы, тоже настоящие, без всякой скидки на легкость.

Кстати, о формуле «война все спишет».

Некоторые оправдывают себя тем, что ежеминутно смотрят в глаза смерти.

Для меня, наоборот,