Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

Васенька зовет нас завтракать.

– Дионисий, вы скоро, а то стуфато простынет? – спрашивает он, заглядывая за занавес. – Послать вам бабу застегнуть ботинки?

– Убирайтесь вон! – слышу я тихий голос.

– Да мы вас ждем завтракать!

– Благодарю вас, я сейчас иду домой, у меня дела.

Я пожимаю плечами и думаю: чего он обозлился, неужели за то, что Латчинов принял его за натурщика? Старк выходит со шляпой и палкой в руках.

– Оставайтесь завтракать, – прошу я.

– Не могу, Татьяна Александровна, если позволите, я зайду вечером.

Озлился, совсем озлился! Как скучны эти вечные капризы!

Мы завтракаем втроем. Я себя чувствую опять скверно. Пойду завтра к доктору, а то вдруг заболею и не кончу картину. Вполуха слушаю, как Васенька горячо нападает на кого-то из старых мастеров.

– И вовсе его Даниил во рву львином – не Даниил во рву, а едва-едва Данила в канаве.

Когда мы опять переходим в мастерскую, Латчинов долго стоит перед картиной и говорит:

– Татьяна Александровна, во сколько вы цените вашу картину? Назначьте цену, я куплю.

– Право, я об этом не думала еще, ведь картина не кончена, а вдруг неудача.

– Неужели? Быть не может, это видно. Если я осмелюсь посоветовать, то я бы изменил намеченную вами фигуру этого толстого сатира на первом плане, в углу. Его фигура слишком покойна.

– Он осовел от вина, ведь оно действует на всех разно.

– Но вы здесь сделали ошибку. Вы взяли момент, когда всеми сразу овладело безумие. Это видно по позе Диониса, его проклятие едва замерло на его устах!

– Что я говорил! – восклицает Васенька. – Мне этот дядя давно не нравился, и все я не мог понять, чего он мне портит впечатление! Мамаша, поставьте его на четвереньки, и пусть он орет! Орет глупо, радостно, а те две вакханки пусть бьют его тирсами и ногами, сами пьяные – одна хохочет, другая освирепела!

– Да, вы правы, – соглашаюсь я.

Прощаясь со мной, Латчинов напоминает мне, что если я соберусь продавать картину, то он покупает ее заранее дороже всякого покупщика.

– Как он вам понравился? – спрашиваю я Васеньку, когда Латчинов ушел.

– А мне что, пусть его живет. Я его лик давно знаю, он тут много лет между художественной братии околачивается.

– Перестань ты, Эдди, дуться, – прошу я. Старк сидит, читает газету и молчит.

– Скажешь ли ты, на что ты обиделся? Неужели за то, что тебя приняли за натурщика? Или ты меня ревнуешь к Латчинову?

– Слушай, Тата, – говорит он резко, – я только удивляюсь, как ты, такая чуткая, не понимаешь, что обидела меня?

– Да чем?

– Вообрази, что я был бы художник и ты, из любви ко мне, согласилась исполнить мой каприз и позировать мне. Вдруг является посторонний мужчина…

– Да ведь ты-то не женщина, Эдди!

– Ах, не придирайся к словам! Не в этом дело! Пришла бы моя знакомая дама, тебе лично неизвестная, и стали бы мы с ней разбирать тебя по статьям, как породистую лошадь. Приятно бы тебе это было?

– Прости, Эдди, я была рассеянна, но ведь я сейчас же поправила свою ошибку и извинилась.

– Что же мне в том, что ты извинилась? Говорила ли ты или он, мне было неприятно, обидно.

– Обидно от нашего восхищения?

– Восхищения! А отчего ты не говорила с гордостью: он меня любит, он добр, он мне предан, он готов отдать жизнь за меня… Нет, это тебя не восхищает, ты больше ценишь мои колени, чем всю мою душу!

– Проще бы было все это высказать, Эдди, чем дуться целый день. Ну, бросим это. Право, мне вчера так нездоровилось, что я хотела пойти к доктору.

– Да, Тата, да, – говорит он поспешно, – поди к доктору.

– Схожу как-нибудь, сегодня мне лучше. Это, верно, лихорадка. Я приму хины.

– Нет, нет, Таточка, не принимай, пожалуйста, ничего; сходи лучше к доктору. Сходишь завтра?

– Чего ты так волнуешься?

– Ну сходи, сходи для меня.

– Хорошо, хорошо.

Бедный Сидоренко! В С. ему мешала Женя, здесь – все. Я никогда не бываю одна, но он упорно ищет объяснения. Неужели он не замечает ничего?

А в самом деле, надо спросить Эдди, почему он, никогда не умеющий скрыть наших отношений при посторонних, всегда держится со мной при Сидоренко тона почтительной дружбы. Вот и сейчас.

– Ах, как вы удачно пришли. Мы собираемся смотреть новую церковь при Casa Santa Cecilia. Хотите идти с нами, Виктор Петрович?

– Я, Татьяна Александровна, только и делаю, что осматриваю достопримечательности Рима в ожидании разъяснения по своему делу, – говорит Сидоренко.

Я чувствую опасное вступление и всю прогулку не выпускаю руки Васеньки.

Мы возвращаемся уже вечером. Проходя мимо своей квартиры, Старк весело говорит:

– У меня есть бутылка шампанского. Зайдем ко мне распить ее.

Мне бы не хотелось сегодня оставаться у Старка. Я устала, хочу спать, я не в состоянии говорить нежности, и выйдет опять сцена, пойдут упреки… Неужели моя страсть слабеет? Нет, глупости, я просто больна.

Мы входим в дом.

Старк и Васенька идут о чем-то хлопотать, и я остаюсь одна с Сидоренко.

– Татьяна Александровна, – начинает он, – вы помните, еще в С.

«Господи, – думаю я, – что мне делать? Куда они убежали?»

– Еще в С., – продолжает Сидоренко, – я просил вас позволить переговорить с вами по важному для меня делу.

Хоть бы кто вошел! Я беспомощно оглядываюсь и говорю:

– Пожалуйста, я к вашим услугам, но надо выбрать время, я так занята теперь. Он пристально смотрит на меня:

– Татьяна Александровна, случайно это или нарочно, но мне кажется, что вы избегаете этого разговора?

«Ой, скажет! Сейчас скажет!» – думаю я с отчаянием.

– Если вы так думаете, Виктор Петрович, то не надо и говорить.

Кажется, ясно? Но Сидоренко так прост, он смотрит на меня и решительно спрашивает:

– Считаете ли вы меня за преданного вам человека?

– Наше знакомство еще такое короткое, что я не имела права рассчитывать на вашу преданность, – я ободряюсь, я замечаю Эдди на пороге гостиной.

– Эх, была не была! Татьяна Александровна! – встряхивает Сидоренко кудрями, – скажу я вам…

– Таточка, милая, – спрашивает Старк, – где ты хочешь пить вино? Здесь или в столовой?

– Здесь! Здесь! Здесь уютнее, Эдди!

Ах он, умница моя, выручил! Мне бы раньше самой сказать что-нибудь в этом роде. Старк и Васенька приносят бутылки и десерт. Васенька наливает стаканы. Я решаюсь посмотреть в лицо Сидоренко. У него совершенно растерянный вид. Он залпом выпивает свой стакан и поднимается.

– Куда вы? – любезно спрашивает Старк. – Ведь еще рано.

– Нет, мне