Полное собрание сочинений в десяти томах. Том 8. Письма - Николай Степанович Гумилев

Викторович Гофман; 3) немецкий писатель и композитор Эрнест-Теодор-Амадей Гофман (1776–1822). В переводе Н. А. Славятинского цитируемая фраза звучит так: «Мое собственное «я», игралище жестоких и прихотливых случайностей, распавшись на два чуждых друг другу образа, безудержно неслось по морю событий, коего бушующие волны грозили меня поглотить» (Гофман Э. Т. А. Элексиры сатаны. Л.: Наука, 1984. Ч. 1. Гл. 2. С. 46)» (ЛН. С. 435). Стр. 8–13. — События второй половины мая — начала июля 1907 г. (периода важнейшего и трагического в личной и творческой биографии Гумилева) в простом хронологическом изложении выглядят так. После встречи с Брюсовым Гумилев некоторое (непродолжительное) время прогостил в Рязанской губернии, затем — вновь через Москву — вернулся в Царское село, где «тянул жеребий» в призывной комиссии и был призван в армию (см. комментарий к стр. 3–5 № 13 наст. тома). В начале июня он, как, очевидно, и было договорено, приезжает в Севастополь и «две недели» проводит в общении с Ахматовой, которая жила с матерью и братом на «даче Шмидта». Итогом этого «общения» стал полный разрыв с невестой и крах надежд на будущую свадьбу и совместную жизнь с любимой женщиной (см. ниже комментарий к стр. 10). Потрясенный Гумилев уезжает из Севастополя на пароходе «Орел», который следует по маршруту — Константинополь — Смирна — Марсель. Однако в Париж, как явствует из письма, он прибывает только 20-го июля, тогда как подобное путешествие в то время длилось не более недели. Т. е. около полутора месяцев Гумилев «блуждает» по Средиземноморью, по всей вероятности, отстав от парохода во время захода в Смирну, где произошла упомянутая им встреча с некоей «гречанкой» (хотя Ахматова стремилась впоследствии всячески «дезавуировать» это гумилевское «приключение» — см. ниже комментарий к стр. 11–12). Очень вероятно, что именно в этот же период бесцельных «средиземноморских странствий» потрясенного Гумилева случился и эпизод, описанный в его знаменитом ст-нии «Эзбекие» (1917; № 96 в т. III наст. изд.):

Как странно — ровно десять лет прошло

С тех пор, как я увидел Эзбекие,

Большой каирский сад, луною полной

Торжественно в тот вечер освещенный.

Я женщиною был тогда измучен,

И ни соленый, свежий ветер моря,

Ни грохот экзотических базаров,

Ничто меня утешить не могло.

О смерти я тогда молился Богу

И сам его приблизить был готов.

В письме Брюсову нет никаких упоминаний о том, что помимо Константинополя и Смирны Гумилев побывал еще и в Каире. Однако это было вполне возможно и хронологически, и «физически», поскольку средиземноморские морские трассы позволяли тогда совершить подобную поездку даже «безденежному» поэту, отставшему от парохода и пробиравшемуся во Францию «на перекладных». Тогда становится понятно свидетельство А. А. Гумилевой-Фрейганг о рассказе Гумилева о некоем «африканском путешествии» 1907 г.: «как он ночевал в трюме парохода вместе с пилигримами, как разделял с ними их скудную трапезу, как был арестован в Трувилле за попытку пробраться на пароход и проехать «зайцем». От родителей это путешествие скрывалось, и они узнали о нем лишь постфактум» (Гумилева А. А. Николай Степанович Гумилев // Жизнь Николая Гумилева. С. 66). От порта Александрии до Каира тогда уже можно было легко добраться по железной дороге. По крайней мере указанная самим Гумилевым «хронология» — «ровно десять лет», т. е. 1907–1917 — психологически исключает как какое-нибудь иное толкование, так и возможность ошибки — слишком уж важным для духовной жизни поэта было посещение «большого каирского сада»:

Но этот сад, он был во всем подобен

Священным рощам молодого мира:

Там пальмы тонкие взносили ветви,

Как девушки, к которым Бог нисходит;

На холмах, словно вещие друиды,

Толпились величавые платаны,

И водопад белел во мраке, точно

Встающий на дыбы единорог;

Ночные бабочки перелетали

Среди цветов, поднявшихся высоко,

Иль между звезд, — так низко были звезды,

Похожие на спелый барбарис.

И, помню, я воскликнул: «Выше горя

И глубже смерти — жизнь! Прими, Господь,

Обет мой вольный: что бы ни случилось,

Какие бы печали, униженья

Ни выпали на долю мне, не раньше

Задумаюсь о легкой смерти я,

Чем вновь войду такой же лунной ночью

Под пальмы и платаны Эзбекие».

Если принять версию о посещении Гумилевым Каира в июле 1907 г., то окажется, что поэт побывал в саду Эзбекие трижды, причем второе посещение (октябрь 1908 г.) также связано с «мыслями о самоубийстве» (см. комментарий к письму № 52 наст. тома), а третье (декабрь 1909 г.) вызвало ироническое «травестирование» «суицидального мотива» в письме к В. К. Ивановой-Шварсалон: «В Каире, вблизи моего отеля, есть сад, устроенный на английский лад, с искусственными горами, гротами, мостами из цельных деревьев. Вечером там почти никого нет, и светит большая бледно-голубая луна. Там дивно хорошо. Но каждый день мне приходит в голову ужасная мысль, которую я, конечно, не приведу в исполнение, — это отправиться в Александрию и там не утопиться подобно Антиною, а просто сесть на корабль, идущий в Одессу» (см. № 75 наст. тома и комментарий к нему). Данная гипотеза позволяет объяснить возникновение «египетских» мотивов как в ст-нии, приложенном к настоящему письму («А когда на изумрудах Нила / Месяц закачался и поблек...»), так и в ст-ниях, приложенных к последующим письмам 1907 г. — «Над тростником медлительного Нила...» (№ 17 наст. тома) и «Приближается к Каиру судно...» (№ 22 наст. тома), — а также пафос заключительных стихов ст-ния «Эзбекие» о возможном четвертом посещении каирского сада:

...Я снова должен ехать, должен видеть

Моря и тучи, и чужие лица,

Все, что меня уже не обольщает,

Войти в тот сад и повторить обет

Или сказать, что я его исполнил

И что теперь свободен...

Стр. 10. — По пересказу А. Хейт (со слов Ахматовой), Гумилев «поспешил в Севастополь, где жили тогда Анна с Инной Эразмовной, и поселился в соседнем доме, чтобы быть ближе к ней. Он звал ее с собой, но ее, только что закончившую гимназию, мысль о замужестве не привлекала» (Хейт. С. 30). Возможно, что на печальные события этих «двух недель» повлияло плохое самочувствие Ахматовой — она была больна свинкой и, по-видимому, тяжело