Избранные труды в 6 томах. Том 1. Люди и проблемы итальянского Возрождения - Леонид Михайлович Баткин

не ограничен ни близким, ни далеким, ни обширным, ни тесным, но удовлетворяется своим состоянием как высшим и потому самодостаточным для полного счастья, которым он беременеет и разрождается, и его порождение – тот самый мир, который ты видишь». Если бы жил «морской человек (marino uomo), он был бы не в состоянии представить себе нашу землю, с такими разными и такими бесконечными прелестями этого мира» (дальше следует страничка с описанием красот природы, «городов, домов, и храмов в них, многих искусств, образа жизни»); так и мы не можем, восхищаясь земной красотой, представить красоту большую – «мы, несчастные, обреченные жить на этом низком и грязном комке земли». Но разве Бембо не воспел только что земную красоту, разве фраза о «questa bassa e fecciosa palla di terra», перекликающаяся с Данте[323], – не условна, разве она не должна лишь подчеркнуть наднебесное происхождение земной красоты? Трансцендентный мир (тот же парадокс мы наблюдали у Валлы!) описан пластично и чувственно и выглядит так же, как и наш мир, стань он нетленным и совершенным. Различие и даже несопоставимость двух миров, на которой формально, как того требовала христианско-платоническая традиция, настаивал Бембо, – это различие между эмпирией и ее нормой, между прекрасной реальностью и ее прекраснейшим первоначалом. Чем больше писатель подчеркивает, что мы не в силах даже представить идеальный мир, тем более высокую санкцию получает, тем неотразимей в своем источнике, в своей высшей истинности становится «низкий и грязный шар», называемый так без малейшей тоски о трансцендентном. Всякое «презрение к миру» исключается, несмотря на словесную инерцию, на ортодоксальные общие места. Идеальный мир, беременный нашим миром, и наш мир, беременный идеалом, встречаются с такой же непринужденностью, с какой Бембо переходит от фривольного тона к ученому, от соблазнительно прекрасного бюста Симонетты к умопостигаемому первоначалу. Все иерархические подразделения и расстояния покрываются космическим единством, поэтому о запредельном и святом можно толковать наглядно и интимно, о плотском и человеческом – с благоговением.

«Как природа и Бог могли бы наделять нас при рождении потребностью в любви, если бы ее сладостное и нежное согласие, которое столь приятно, было преступным и низменным? Если нет греха в том, что кружится солнце, дует ветер, вверх устремляется пламя, вниз бежит ручей, то и вы не грешите, когда любите удовольствие, благодаря которому рождаются на свет»[324].

Это умонастроение ренессансно не просто потому, что, как принято говорить, «восстанавливало права плоти», а потому, что ссылалось на ее божественность, устанавливало поэтическую гармонию духа и тела в мироздании. Спустя несколько десятилетий после Фичино, Кастильоне и Бембо, в трактатах о любви, созданных в середине XVI в., можно наблюдать, как синтез Высокого Возрождения распадается, выделяя, в качестве продуктов распада, с одной стороны, высокопарную или, во всяком случае, какую-то нарочитую, лишенную глубины и полнокровности, слишком истонченную, слишком куртуазную, маньеристскую одухотворенность; с другой стороны, очень живой, наблюдательный, остроумный натурализм, не обладающий духовным масштабом. Дж. Бетусси в «Раверте» (1544 г.) поначалу излагает поверхностно, популярно (впрочем, сочинение явно предназначалось для широкого круга читателей), а главное, сухо и бесцветно, фичиновскую теорию любви. Затем Баффа, собеседница протагониста Раверты, запутавшись в выслушанных ею рассуждениях о двух Венерах, «celeste» и «volgare», говорит: «Поскольку я вижу, что вся эта ваша любовь вроде бы духовная, я хочу яснее уразуметь и постичь, для чего же служит это наше тело, которое раньше, мне кажется, было вами показано как необходимое, а теперь как вроде бы излишнее»[325]. Раверта заученно отвечает, что тело – «тюрьма души» и вместе с тем инструмент приобщения к духовной любви. Вскоре вслед за этим платоническое философствование, однако, окончательно исчерпывается, и собеседники, отдав с важностью дань модной ученой теме, принимаются толковать о всякой всячине, о нравах при папском дворе, о женской косметике, о том, может ли любить скупой, кто больше преуспевает в любви, смелый или скромный, кто способен любить с большим пылом и быть постоянней, мужчина или женщина, в каком возрасте лучше рожать, каков наилучший возраст для любовников, можно ли избить женщину за измену и т. п. Все это перемежается поучительными и забавными историями. О платонической любви нет и помина. Возвышенная серьезность оказывается сама по себе, быт и житейские прописи – сами по себе.

Другой пример – «Любовное зерцало» Бартоломео Готтифреди (написано около 1542–1543 гг., издано А. Дони в 1547 г.). Служанка Коппина наставляет свою дочь Маддалену в искусстве любви. Куртуазная мораль дана в простонародном, несколько комическом преломлении, но без явного пародирования, без гротеска; это распространенные правила галантной любовной игры, выбора кавалера, уловок кокетливой скромности, сдающейся с обдуманной постепенностью, с внушаемыми опытной матерью приличествующими каждой ситуации словами, языком цветов и т. д. – кортезия в жанровом варианте, любовь слуг из какой-нибудь комедии Аретино, насмотревшихся на повадки хозяев. Все это дано очень живо и откровенно, подслушано и пересказано без постной мины. Чувствуется, что ренессансное раскрепощение обыденной морали давно произошло, что «Декамерон» был написан два века тому назад, что для мамаши, болтающей с дочкой, тут нет никаких проблем. Маддалена спрашивает: «Значит, я позволю ему сделать со мной то, что он захочет?» Ответ Коппины: «Насколько будет на то его желание, ведь влюбляются ради этого, а кто говорит иначе, тот видит сны. Хочу сказать тебе даже больше: разглядывание, беседа, прикосновение и все прочие любовные обыкновения – это наказание, несчастье, и мучение без надежды на сладкое завершение». «А я не прослыву, делая это, дурной женщиной?» Служанка Коппина поясняет, что только «невежественная чернь» может хулить «в наибольшей мере достойное похвалы». «Дурные женщины, дочь моя – те, кто задешево отдается всякому, их пожелавшему, а не девушка, которая, взволнованная нежными мольбами влюбленного и сжалившись над его терзаниями, в конце концов дарит верному воздыхателю достойную награду; ведь такую девушку все благородные умы будут считать исполненной достоинства, воспитанности и человечности. Так что занимайся этим втайне, и тебя не тронут угрызения совести, ибо на вещь, сделанную ради любви, не могут пасть порицание и обвинение в грехе (in cosa fatta per amore non puo cader né biasimo né peccato)»[326].

Конечно, подобные пассажи сами по себе звучат вполне «ренессансно», но, в целом, апология любви у Готтифреди или Бетусси кажется слишком плоской, бездуховной, анемичной, свидетельствуя о разложении мощного мироотношения, в котором чувственность и возвышенность были ограничены и уравновешены – от Петрарки и Боккаччо до Ариосто и Фичино[327].

Теория любви в неоплатонизме Фичино

В отношении создателя ренессансной теории «платонической любви» это утверждение может