Глумовы - Федор Михайлович Решетников

длинным одноэтажным деревянным домом в девять окон на улицу – около ворот, стояли, ходили и сидели на завалинке конторского дома человек сто рабочих разных лет в халатах из зеленой китайки и армяках. Тут были старики, рассказывающие окружавшим их молодым рабочим про прежних исправников, смотрителей и управляющих; тут были люди, серьезно страдающие чахоткой, геморроем и т. п. болезнями, – люди, желающие опохмелиться, люди бойкие, постоянно спорящие, говорящие, хохочущие, которые целый день могут проболтать без устали языком. К ним приходили новые кучи рабочих.

– Опоздали, – говорили им молодые рабочие.

– Нет, не опоздали. А вы что тут, ково караулите?

– Тебя, чтоб ты к Окулине в гости не ходил.

В толпе поднялся хохот.

Толки были разные; чем больше прибывало народу, тем больше говор усиливался, так что ничего нельзя было разобрать, кроме заливающегося хохота в разных местах да восклицаний.

– Плюха! Будь ты проклята, хвастушка, и т. п.

Казалось, народ был весел; но это только казалось. Рабочему человеку если что кажется, то он крестится. Нельзя было тремстам рабочим стоять молча, к тому же и люди все были знакомые.

– Что ж, братцы, долго ль нам ждать-то? Я с самого утра пришел.

– Ну, и до вечера простоишь.

– Это верно. Я ономедни к исправнику пришел еще черти в кулачки не дрались, а домой воротился ночью.

В толпе хохот.

– Братцы, глядите вверх, – крикнул кто-то громко.

Все стали смотреть вверх. Полетели фуражки с голов, снова хохот, многие стали бороться.

А между тем в конторе происходило что-то необыкновенное: там служащие перебегали из комнаты в комнату, сторожа и бабы мыли стекла в окнах. Это заняло рабочих, и они стали острить над бабами.

Приехал к конторе исправник. Ему никто не снял шапки. Он кричал, чтобы ему дали проезд, но рабочие от нечего делать рады были потешиться.

– Ну-ко проедь. Посмотрим, как ты по нам поедешь.

Исправник сам ударил лошадь, которая рванулась вперед и смяла одного рабочего.

– Уж смеяться, так было бы над кем, а это што! – сказал один мастер.

– Хоть бы не ты говорил, да не мы слушали. Вот над тобой так стоит смеяться. Ведь ты мастер, ну а мастер – значит первый плут, сосветный мошенник.

– А вы первые воры: кто железо ворует?…

– Ты первой.

Народ не стоял в одном месте, а бродил по площади, человек по десяти стояли по углам.

– Едет? – кричали им со всех сторон.

– Штаны надевает, – кричали стоящие на улицах.

К ним то и дело подходили женщины. Они хотели дознаться сами, зачем мужиков к конторе созвали.

– Куда ты лезешь, востроносая!

– Смотри, запряжет он тебя воду таскать.

Женщины ругались, мужчины их гнали, и они стояли отдельно от мужчин и рассуждали по-своему:

– Уж чего доброго, бабоньки, не волю ли хотят объявлять?

– Я то же смекаю… Сегодня во сне видела чистое поле да реку большую…

– Болтай, пустомеля. Совсем не волю, а поди опять наряды какие-нибудь…

– Ну, уж дураки же будут мужики, если даром робить будут.

Ребята тоже стояли отдельно. Они то острили над бабами, то над мужиками, то боролись…

А дождь мочит и мочит незаметно.

Наконец в первом часу показался из-за угла управляющий, едущий в пролетке, запряженной в две сивых лошади. Народ сторонился, кое-кто из мужчин снял фуражки, бабы поклонились, а управляющий сделал только раз под козырек.

Управляющий вошел в контору, а народ столпился в одну массу, только женщины стояли позади. Ребята забрались вперед.

Вышли на крыльцо управляющий, приказчик и исправник. Исправник крикнул рабочим:

– Шапки долой!

Рабочие лениво сняли фуражки и шапки, женщины перекрестились.

– Ребята, к нам едет ревизор. Слышите!

Рабочие поглядели друг на друга; десять человек надели фуражки, за ними стали надевать и другие. Женщины стояли на носках с разинутыми ртами и рабски-боязливо смотрели из-за голов мужчин на начальство.

– Вам сказано шапки долой! – крикнул исправник.

В толпе прошел неясный гул, начался шепот, толкотня под бока, молодые прятали свои головы за спины старых рабочих.

– Я вас всех перепорю! Сказано: шапки долой!

– Сам скидывай со своей башки чучело-то, – сказал кто-то. Народ заволновался, заговорил.

– Смирно!!

Народ затих, а один старик проговорил:

– Коли ты нас, ваше благородие, за делом звал, дело и говори. Мы – народ рабочий, нам время дорого. Мы, как бы то ни было, люди…

– Молчать!

– Нечего стращать-то.

Народ захохотал; женщины, как видно, струсили и далеко отошли от мужчин.

– Слушайте, – начал управляющий, – чтобы ни одна шельма не смела жаловаться ревизору, чтобы никто и пикнуть не смел. Когда он приедет, вы соберитесь на площади и кричите «ура!»

– Какой бойкий! Да нам и не выговорить такое слово, – проговорил кто-то негромко; прочие толкали друг друга в бока, шептали что-то, хохотали.

– Понимаете, что я вам сказал?

– Не глухие ведь, – сказал один. Заговорили все.

– Эй, кто грамотные! в контору! – крикнул исправник, и начальство ушло в контору.

Говор начался неописанный; на что женщины – и те голосили больше всех.

– Эх вы, еще мужики называетесь! Ну где у вас рассудок-то, у дураков?…

– Да я бы ему за его слова просто в лицо наплевала. Ишь, говорит: «Я вас всех перепорю»; командор какой!

– Ну, ну, не ваше дело, широкоротые!

– Стыдно, верно. Погоди: ужо я буду тебя страмить.

– Вот, братцы, диво: у нас ревизор-то был годов девять! – говорили старики.

– Да он врет: за каким дьяволом ревизору к нам ехать?

– Нет, тут должно быть штука: сменять, верно, он управляющего хочет.

– Хорошее бы дело сделал.

– Эй, бабы! идите писать в контору.

– Братцы, айда в кабак!

– Под ты к лешим! Нет, вот он меня совсем смутил: зачем ревизор сюда едет?

– Верь ты им…

– Смотри, ребята, сколько грамотеев-то идет – четверо!

Все захохотали. Из трех сот человек рабочих писать не умели сто человек. Двое рабочих долго ловили одну молодую женщину и притащили ее к исправнику.

– Вот тебе грамота! – сказали они.

– Что ж нам, уходить? – спросили рабочие исправника.

– Завтра извольте на Господскую улицу шлаку навозить, – сказал исправник.

– Рубь дашь за сутки?

– Бороды остричь, волосы подравнять, явиться, когда приедет ревизор, не в лохмотьях…

– Толкуй еще: бабам обручи надевать, мужикам кургузки с хвостиками (фраки) надеть. Умен, брат, ты, как поп Семен, а тот, кто делал тебя исправником, еще, верно, умнее тебя… – говорили в толпе.

Рабочие стали расходиться.

Между тем четверо грамотных стояли в прихожей у дверей и ждали, что-то будет. Они смотрели в комнаты, где писцы, изогнулись на разные манеры, строчили по бумаге перьями. Их это смешило, и они о каждом судили по-своему вполголоса. Их смешило то, как управляющий,