Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Одд Нансен даже затих у стола, стараясь точнее воспроизвести, как это было — ему очень дорога эта подробность, это последнее воспоминание об отце.

— Как бы поздно ни заканчивал работу, поднимался на площадку, ту, что на самом верху. Любил читать звездное небо... Наверно, арктическая привычка. Он был истинным северянином: его влекло одиночество природы...

— Говорят, что и сам он нередко чувствовал себя... одиноким?

— В борьбе с недобрыми силами мира?

— Да.

Одд Нансен задумался.

— Да, у него было подчас чувство обиды, острой обиды, но он умел подавлять его в себе — он ведь был настоящим северянином. Он и лицом был северянин... светловолосый. Я пошел в мать... — он касается седых волос ладонью, смеется. — Я ведь был отнюдь не блондином...

— Но глаза у вас его?

Одд Нансен стоит сейчас перед окном, и синева глаз его, вопреки годам, кажется особенно яркой.

— Да, глаза, пожалуй, его... Хотите наверх?

— Да, разумеется.

Мы поднимаемся.

— Замок, не правда ли? — говорит Одд Нансен, взбираясь по спиральной лестнице, — лестница крута, и я слышу его дыхание.

— Да, похоже.

Мы выходим на площадку и бросаем взгляд вокруг: поистине дух захватывает. Видно, дом стоит на холме и своеобразная маковка дома кажется верхушкой земли — отсюда хорошо виден город, отблеск воды на фиордах, поля по-майски свежие, небо... Отсюда действительно удобно читать звезды — перед тобой весь лист неба. Все иероглифы его созвездий — нет книги заповеднее и содержательнее. Одиночество природы и человек?.. Где-то здесь философское первоядро того, что являл собой Нансен.

Однако солнце погасило небо и зажгло землю — вон как ярки ее краски. Я пытаюсь обойти взглядом город, кстати, нахожу аэропорт, который строил Одд Нансен.

— Отец хотел, чтобы вы были архитектором?

— Нет, разумеется, как все отцы, он хотел, чтобы сын был преемником его дела. Но так бывает в жизни отнюдь не всегда, хотя, быть может, это было бы хорошей памятью о нем.

Одд Нансен смотрит сейчас вниз — его глаза обращены к клену, что стоит посреди зеленой поляны перед домом — там, под деревом, могила отца.

Мы выходим из дома и идем к клену. Прямоугольная плита, грубо-шершавая, простая и на ней доброе имя Нансена.

5

Пока мы осматривали дом, Финн Сулье связался с университетской библиотекой, где хранятся рукописи Нансена.

— Директор библиотеки просил вам передать, что он готов вас принять теперь же, — заметил Сулье. — Мы могли бы с вами туда сейчас подъехать...

Финн Сулье действовал с той же точностью и энергией, какую я обнаружил в нем с той самой минуты, как переступил порог этого дома. Я поблагодарил Одда Нансена и сел в машину, за рулем которой занял место Сулье. Кстати, деятельный Сулье не терял времени даром и теперь. Включив скорость и порядочную, так что его седые вихры взвились (в Норвегии ездят быстро и в городах), Сулье изложил мне план действий. Сейчас меня примет директор библиотеки Тветерос. Он человек деловой и, очевидно, уже проверил, есть ли смысл обращаться к каталогам. Если его разведка увенчалась успехом, он тут же поручит меня одному из своих коллег. Сулье считает, что дальше пока загадывать не следует — это опасно. При всех обстоятельствах, он советует встретиться с господином Чархеймом. Лучше его Нансена не знает никто. Сулье полагает, что он в Осло и нет видимых препятствий к тому, чтобы эта встреча не состоялась.

— Будете смотреть каталог, — заключил Сулье, — посмотрите тот его раздел, который обнимает переписку Нансена с Чичериным — здесь могут быть самые интересные находки, — Сулье умолк, внимательно взглянул на меня, — машина определенно шла сейчас не так быстро. — Это дипломатия, но не только дипломатия...

— Вы говорите о дипломатии почти профессионально.

Теперь машина шла с прежней скоростью...

— Ну что ж, это в какой-то мере закономерно...

Как сообщил мне Сулье тут же, он дипломат. Работал в иностранном ведомстве Норвегии, а потом в норвежском посольстве в Вашингтоне. Трудно сказать, какая сфера деятельности сообщила Сулье ракетную энергию — дипломатия или наука, но и одной, и другой это делало честь.

Сулье сказал: Нансен — Чичерин... здесь могут быть самые интересные находки. Итак, Нансен — Чичерин. Пожалуй, Сулье прав. Помню обрывок старой газеты, которая сохранилась в стопке книг, и заголовок, достаточно броский: «Нарком Чичерин принял Нансена». Россия разговаривала с Нансеном через Чичерина? Наверно, не только через Чичерина, но во многом через него. Наверно, немалого труда потребовалось, чтобы такого человека, как Нансен, расположить к новой России, расположить и подвигнуть на труд, который осуществил Нансен. Не каждому было под силу в то сложное время представить революционную Россию в разговорах с Нансеном — Чичерину под силу. Мне думалось, что великому ученому должен был импонировать этот русский интеллигент, пришедший в революцию от дипломатии, а в дипломатию — от революции.

Как и предполагалось, меня принял директор библиотеки Тветерос. Ученый, видимо уделяющий библиотеке лишь часть своего времени (в последующие дни я не встречал его в библиотеке), он с солидным спокойствием выслушал меня, как и подобает человеку с положением, ничего не пообещал, однако, тут же пригласив одного из своих помощников, просил его сделать все возможное.

А между тем машина заработала, и я уже шел через залы с высокими красного дерева панелями и такими же красного дерева бесконечными шкафами библиотечного каталога, сопровождаемый человеком, которому с осторожной торжественностью я был передан. Этим человеком оказался Рогард Рюд. В ту первую нашу встречу у директора Рюд пытался говорить по-русски, но непонятно смущался и умолкал. Из опыта я знаю, что способность говорить на чужом языке остывает, как жаркое. Чтобы человек заговорил, жаркое надо подогреть. В течение той недели, которую я провел в университетской библиотеке Осло, я видел, как Рюд, все еще преодолевая робость, пытался вернуть своему русскому языку его прежние качества, И вернул, заговорив с той живостью и непосредственностью, с какой, видимо, говорил прежде.

— Итак, Нансен и Чичерин?

Миновав залы, мы вошли в сравнительно небольшую комнату, из просторных окон которой был виден уже предвечерний Осло.

Каталог рукописного отдела был здесь. При нашем появлении, из-за дальнего стола поднялся седой человек, бледное лицо которого точно восприняло цвет и тускловатость старых рукописей, с которыми