О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе - Николай Прохорович Крыщук

«Литературная критика – есть род литературы». Какое прекрасное общее место! Отныне критика намеревается превратить эту риторическую фигуру в живую плоть журнального выступления.

Читатель соскучился искать на последних страницах изданий простые человеческие лица, отчаялся услышать смех, сдерживаемые слезы, ехидное гмыканье, веселое ругательство.

Молодая литературная критика без злости прощается с прошлым и протягивает читателю дружеский фиал, склянку яду, ложку дегтю или бочку меду – в зависимости от того, в чьем произведении она черпает вдохновение.

Золушка, она решается явиться на бал, чтобы в блестящем зале высокомерных глупцов пробудить зависть и негодование, а в отзывчивом сердце – нежность и волнение. Она уходит, когда вокруг опускается ночь, но она оставляет туфельку, которая никому, кроме нее, не по ноге.

3

А пока мы сумерничаем вместе со всеми. И пишем вместе со всеми. Не хуже, не лучше. С трудом и горечью. От рецензии – к статье. Триста рублей за лист – предел желаний, именины сердца. Все, что говорим о критике, говорим о себе.

Стиль чванливый и скудный. Его невозможно сломать, расщепить. Безнадежно забиваем клинья вводных слов и инверсий в слабой надежде разорвать его насильственные узы. Пробить малюсенькую щель, в которую смогла бы просочиться мысль. Тщетно.

Подоходный стиль обручами штампов стягивает мысль. Фразы ложатся правильные и бодрые. Пишем, как велит монотонный лязг стиля, как пишут все. Бледные царапины, которые удается нанести на его безобразно гладкую поверхность, можно отыскать лишь с превеликим трудом. Вскоре их перестает различать сам автор.

Наш стиль – это не человек. Стиль – это его отсутствие. Безотрадная равнина унылого трюизма. Остается радоваться только тому, что плетемся по ней не в одиночку, а в общей толпе. Неразличимые, ненужные.

Но в этом-то все и горе.

И.-В.-С. КЛИШЕ

Побережье ОКАЯНИИ

Осень 7482-я

Вот такой текст, шутка по серьезному поводу. Но нашему семинарскому начальству он, особенно названный «платформа», невинным отнюдь не показался.

Руководитель и организатор семинара, секретарь Союза писателей РСФСР по критике Валерий Дементьев отреагировал так: «Вы этого не писали, я этого не читал. Чтобы больше этого не было: “Платформа Дубулты”… Да упаси Бог». «Платформа» – пугающее слово из старых партийных дискуссий, которые известно, чем кончились.

В Дубултах, помимо семинаров, проходили и творческие вечера. Приглашали писателей, в основном из тех, кто в это время оказался в Доме творчества или заезжал туда.

Однажды приехал Иван Драч, знаменитый украинский поэт. В 1990-е он был одним из лидеров украинского национализма. И вот творческий вечер, Драч читает стихи, ему задают вопросы. После окончания мы с Саней Лурье выходим из зала, за нами – Виктор Васильевич Гура, профессор-шолоховед, который говорит: «Вот это стихи! Как он пишет! Какое стихотворение про лук!» Было у Драча такое лихое для чтения на публику стихотворение: лук, луковый суп – народная еда, революция. Такая ловкая мифологема: с одной стороны – мифотворчество, а с другой – правильная идеологическая программа.

Французский народ наелся лукового супа и пошел громить Бастилию. Не помню точно, там были какие-то сочные детали в описании самого лука.

Драч писал, видимо, на двух языках, и стихотворение было по-русски. Отвечаем мы с Саней Гуре: «Да что тут такого, мы вам к утру не хуже изготовим». – «Ну это вы зарвались, зарвались…» – говорит он. А семинар уже подходил к концу, мы все были без денег, поэтому мы ему в ответ: «Бутылка водки, и будет к утру по стихотворению от каждого». Нас двое, и Валентин Курбатов третий. Гура говорит: «Хорошо». Ну вот мы и изготовили стихи про воблу.

Не могу вспомнить, кто из нас это придумал. Смеялись, веселились, выпили по рюмке, кто-то сказал: «Давайте про пиво напишем. А лучше про воблу, это же красиво». Ну вот как-то так. Вы понимаете, по идеологическим программам этого не делали… Это все из разговоров, из болтовни. А наутро Гура принял работу, подивился качеству и честно выставил гонорар.

Вот наш поэтический результат.

В. Курбатов

ЭКЛОГА О ВОБЛЕ

Вобла – луковица морей.

Из украинского поэта

Серебряная, ты свободна в своих изумрудных глубинах, пока, снедаемые любовью к тебе, тебя не венчают на царство, вынимая из вод, как сверкающий клинок из ножен.

Когда Кориолан отвергал низкую любовь черни, он знал, что он отрицает. Теперь и тебе предстояло изведать горестный вкус привязанности.

Твое платье темнело от жадных объятий.

Узница трюмов, ты забывала латинские одежды таинственной ихтиологии и умела носить платье простолюдинки.

Счастливые соперницы недолго блистали на пиршествах мира, а ты, огнепоклонница, жрица сурового храма Весты, пылая в жертвенном дыме, узнавала соленую сладость страдания.

Несчастья иссушили твое юное тело, и ты сменила нежные серебряные шелка на тусклую латунь воительницы.

Мария Стюарт – в глухом Тауэре ящиков ты готовилась к мученическому венцу, которым народ наделяет любимцев.

Ликованье палачей уже не ранило тебе слуха, когда, обезглавленную, они еще били тебя о плаху и срывали одежды, раздергивая молнии плавников, чтобы терзать твою розовую от предсмертного стыда плоть.

Когда тонкие царские кости смели с эшафота, они провожали тебя с печалью, как всегда провожает народ казненных, и с грустью восклицали, прощаясь: «Она была прекрасна!» – и каждый в душе носил несбыточную мечту о твоем воскресении!

С. Лурье

БАЛЛАДА О ВОБЛЕ

Никто не знает имени ее,

Когда во тьме холодной и подводной

Она сребристым лучиком скользит –

О, безымянная русалкина подруга,

Пучин пичуга бедная…

Но вот,

Бальзамирована поваренною солью,

Принявши тесный, плоский, черствый образ –

Сухая тень вчерашней милой рыбки, –

Окаменела Золушка морей…

Не надо было, ах, не надо было

Выныривать из пышной белой пены,

Не надо было в свите Афродиты

Сиять глазком завистливым и круглым,

Идти в мелкоячеистую сеть…

Ей нить суровую в глаза проденут:

Меж небом и землей пляши, ты, вобла!

Была ты нимфой, но нимфеткой стала,

Ты по рукам пойдешь, по кабакам…

А там безглавым трупиком твоим

Натешится веселый алкоголик,

И пальцы в бурых пятнах никотина

Сорвут с тебя стыдливый жесткий панцирь

И блеклую ненужную плеву…

И плоть твоя впервые обнажится,

И ты отдашь всю соль свою и горечь…

Он лишь наутро вспомнит о тебе,

Скелетик обесчещенный увидев,

И, может быть, всплакнет…

И. Шайтанов

ОДА ВОБЛЕ

Прелюдией к пиву возникло виденье:

Она – Афродита,