Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Это зверь, морок на нас наводит, Дарьей прикидывается! Режь его, режь! – заорал Федька.

Мишка схватил девицу за волосы, натянул шею назад, так, что вспучились синие жилы на мертвенно-бледной коже, вынул из-за пояса нож.

– Режь, режь скорее, покуда на нас не кинулся!

Но Мишка медлил, руки его тряслись. Внезапная мысль вспыхнула в голове Антипа.

– Стой! – закричал он, подскочил к Дарье, сдёрнул со своей шеи нательный крест и приложил ко лбу девицы. Ничего не произошло. – Не зверь это, настоящая Дарья!

Мужики ахнули. Антип стянул с себя рубаху, завернул в неё девушку, не приходившую в себя, поднял на руки.

– В деревню надо возвращаться скорее! Иначе помрёт она! – на бегу крикнул он.

Мужики заторопились за ним.

– А как же душеед? – растерянно возгласил Мишка.

– После. Всё после. Надо Дарью спасать.

***

Над деревней занималось утро. Розовые лучи солнца озаряли крыши и спящие луга за околицей, желтеющую листву садов, траву, покрытую первым инеем. Нынче ночью были первые заморозки. Недалече и до Покрова. Стеша в накинутом на плечи мужнином тулупе развешивала во дворе пелёнки. На крыльцо вышел Антип, глянул на жену.

– Запахнись, ополошная! – окликнул он Стешу, – Грудь застудишь, чем потом Никитку кормить станешь!

Стеша ласково улыбнулась мужу, запахнула тулуп, поправила шаль на голове. Едва рассвело окончательно, застучали на крыльце – пришла в гости Дарьюшка. Принесла мёда липового в туеске да оладьев горячих.

– Вот, – поставила она на стол, – Айда чай пить. Тебе-то с маленьким некогда, поди, печь.

– Здравствуй, милая! Как ты? – Стеша звонко чмокнула подругу в щёчку.

– Да всё хорошо, Стешенька. Спасибо вам с бабушкой.

– Да уж брось, кажной день благодаришь!

– А как не благодарить, когда вы мне жизнь спасли?

– Ладно, будет тебе, – Стеша разлила по чашкам дымящийся чай.

Маленький Никитка сопел в колыбели. Дарья улыбнулась, поглядев на мальчишечку.

– Хороший какой, гоженький.

– Да и ты погляжу, округлилась, поправилась.

– Да, поправляюсь, слава Богу.

– А тогда была у-у-у… В гроб краше кладут.

– Что есть, то есть.

Подруги сели пить чай и вспоминать былое.

В тот день, когда взмыленные мужики приволокли Дарью в деревню, они нашли перепуганных насмерть баб, родившую Стешу с младенцем, бабку Прасковью около неё и Зою, лежавшую на кровати без чувств. Когда Прасковья увидала Дарью, она зарыдала в голос. От радости. Поняла она в тот момент, что душеед им подстроил. А было вот как. В ту ночь, когда в бане нашли они со Стешей Дарью без чувств, это уже была не Дарья, а обавник, наславший морок. Дарью он к тому времени уже в своё логово уволок, покуда Стеша за подмогой к Прасковье бегала. А сам назад вернулся да Дарьей прикинулся. Для чего? Да хотел, видать, ещё больше баб спортить, сожрать потихоньку всю деревню, покуда все будут думать, что в постели Дарья лежит. Да жадность его сгубила. Когда он накинулся на Зою, он не думал, что не сможет уйти через обережный круг, очерченный бабкой Прасковьей у постели Дарьи. И когда Прасковья стала с ним сражаться, то круг не дал ему выйти дальше постели, там он и подох. Прасковья же, оклемавшись кой-как, встала и сумела дойти до бани, где, не подав виду, приняла роды у Стеши. И только потом всё рассказала бабам. А тут и мужики подоспели с настоящей Дарьей на руках. Сколько слёз было, сколько радости. И Зою, и Дарью привезли на телеге в избу бабушки Прасковьи, где она к концу лета выходила их, поставила на ноги. Только вот сама так и не оклемалась от пережитого, и по началу осени померла. Поговаривают, что умирая, подала она руку Дарье и передала ей свой дар. Но сама Дарья об этом молчала и неизвестно было – правда ли то, аль пустое люди болтают. В начале зимы приехал в гости к Антипу его двоюродный брат, Афанасий, да и увидал в гостях Дарьюшку. Понравились они друг дружке и по весне, после Великого Поста, обвенчались. На том и сказ наш кончается, люди хорошие. Как в сказке любовь и добро миром правят, так пусть и в жизни вашей так же завсегда будет. Да хранят вас светлые силы.

Во темном бору

Глава 1

Приближалось Рождество. Дом известного в городе доктора Иннокентия Прокопьевича Никанорова, расположенного в Варварином переулке, погружён был в полумрак, хотя ночь нынче выдалась лунная, ясная. Длинные тени протянулись по коридорам, тёмные прямоугольники окон лишь добавляли черничной тьмы, что, проникая с улицы внутрь, клубилась по дальним углам, куда не доставал свет кинкетных ламп, горевших по одной в каждом конце коридора и внизу, в вестибюле. Запертые двери скрывали за собою спальни и детскую, комнату для гостей на втором этаже и библиотеку, каморку прислуги, гостиную и столовую на первом этаже. Дом был объят тишиной. Давно спали и Аннушка, исполнявшая в семье лекаря обязанности горничной, и товарка её, старая дева Пелагея Дмитриевна, кухарка, готовившая блюда так, что ум отъешь, как говаривали хозяйские гости. Куда до неё столичным поварам! Аннушка и Пелагея Дмитриевна делили на двоих комнатушку возле кухни, там, где коридор поворачивал направо.

Всё кругом замерло в молчании и ожидании праздника. Заснеженный двор был торжественен и ослепительно бел. Сугробы блестели и переливались в сиянии ночного светила, будто усыпанные самоцветами. Молодой рожок полумесяца ярко сиял на небе, как прищуренный кошачий глаз, наблюдающий с высоты за миром. Россыпь золотистых блистающих звёзд рассыпалась монетами по бархату небес, казалось, от мороза они даже позванивают, как маленькие колокольчики. Серебряные нити созвездий складывались в кружево. Невысокая каменная ограда с воротами отделяла двор от улицы, остальные три стороны хозяйства огорожены были от соседей деревянным забором. Садовые деревья, голые и чёрные, тянули тонкие ветви ввысь, словно молясь о чём-то. Быть может, мечтая дожить до весны, до тепла и первых солнечных лучей? Много ли нужно для счастья?

В центре гостиной тёмной громадой высилась ель, наряженная хлопушками, пряниками, орешками, бусами и затейливыми игрушками из стекла и дерева. Расписные шары слегка покачивались, кружась вокруг своей оси на тоненьких серебристых ниточках. От ёлки расходились в стороны гирлянды с флажками и вырезанными из тонкой бумаги снежинками. Кресла у стен казались старыми чопорными дамами с поджатыми губами, сгорбившимися, опирающимися на трость сухими, морщинистыми, как птичьи лапки, руками и глядящими на окружающих надменно и осуждающе. Тяжёлые бархатные портьеры на окнах опускались складками, поглощая и без того не проникающий отчего-то внутрь лунный свет. Он словно отсекался у самых окон невидимыми ножницами, дивно было это – ночь лунная, а в доме царит мрак.

– Это, небось, оттого, что стены шибко толстые, – так размышляла, покачиваясь в кресле-качалке Дуняшка, укачивая на руках младенца, закутанного в нежное кружевное покрывальце. – Ишь, какие они, цельной аршин, поди, будут. Каменны. Это тебе не деревенская изба.

Дуняшка покосилась вниз на спящего младенца, прикорнувшего у её сердца, осторожно высвободила сосок из крошечных пухлых губ и спрятала грудь под платье. Уснул наконец, слава те Господи. Умаялась она нынче, укачивая хозяйского сынка. То ли на погоду раскричался, эва каке морозы-то ударили, то ли она что-то не то съела, да ему не по нраву пришлось нянькино молоко, шут его знает, только весь вечер он надрывался криком и она уж все руки оттянула, его таскаючи. Младенец был крепок, как грибок-боровичок, упитан и щекаст – настоящий ангел с рождественской открытки, которые рассылала многочисленным друзьям и родственникам его мать, жена доктора – Агриппина Лаврентьевна, худенькая, миниатюрная блондинка двадцати семи лет от роду, с большими русалочьими глазами, зелёными, с голубыми прожилками, в тёмную крапинку, неземными какими-то. Как взглянет ими, так душа обмирает на миг.

За те глаза, небось, и полюбил-то её хозяин, Иннокентий Прокопьевич, талантливый врач