Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Будучи бывшим участником «довольно ограниченной псевдонаучной традиции» (Фейерабенд имеет в виду современную академическую философию), он полагает: «Такие предметы, как теория науки, физика элементарных частиц или современная логика, не нуждаются в улучшении – лишите их государственного финансирования и дайте им тихо умереть» [700]. Он должен быть в состоянии судить об этом, в конце концов, он занимался исследованиями и публиковал работы преимущественно в этих областях более двадцати лет назад. По сути, зрелые люди должны иметь возможность самостоятельно и по возможности напрямую решать, какой вид науки, в соответствии с какой традицией следует развивать с помощью их налогов – а какой нет.

Или, еще лучше, по аналогии с разделением церкви и государства, также стремиться к разделению государства и науки. Было бы просто

…безрассудно считать, что кто-то способен предложить решения людям, жизнь и проблемы которых ему неизвестны. <…> С самого начала возникновения западного рационализма интеллектуалы рассматривали себя в качестве учителей, мир – как школу, а «людей» – как послушных учеников. Это очень ясно проявилось уже у Платона. То же самое отношение распространено среди христиан, рационалистов, фашистов, марксистов. Марксисты уже не пытаются учиться у тех людей, которых хотят освободить, они критикуют друг друга по поводу интерпретаций и точек зрения, считая несомненным, что приготовленное в итоге интеллектуальное блюдо будет пригодно для простых людей [701].

Будучи страстным кулинаром-любителем, Фейерабенд ничего не имел против блюд. Так же, как и против современной науки. Совсем наоборот. Он просто не хотел, чтобы рецепты были предписаны всем свыше, и не хотел готовить одно и то же блюдо изо дня в день для себя и других, чтобы продолжать набирать общественный вес из-за такого неправильного питания:

Но тогда что же остается? Остаются две вещи. Я мог бы начать участвовать в некоторой традиции и пытаться реформировать ее изнутри. Я думаю, это важно. Время, когда великие идеи, соединенные с общественной властью, могли изменять жизнь людей, закончилось (исключая Германию). <…> Другая возможность заключается в том, чтобы стать насмешником. Именно эта возможность больше всего привлекает меня. Вызвать хотя бы слабую улыбку на лицах людей, которые обижены, разочарованы, угнетены, которые парализованы какой-то «истиной» или страхом смерти, представляется мне достижением гораздо более важным, чем самые изощренные интеллектуальные открытия. <…> Таковы возможности. Какую из них я выберу? Время покажет…[702]

С выходом «Науки в свободном обществе», как он теперь понимал, его «дикая фаза» подошла к концу. Осенью того же года, после публикации, он получил подтверждение на профессорскую должность в Цюрихе. Всё было как положено: неполный рабочий день, никакого офиса, никакого секретариата, никаких докторских прав и, следовательно, обязанностей, но зато ему оплачивали перелеты в Беркли и предоставляли меблированную квартиру. Он и сам не знал, почему его выбрали. Прослушивание, на которое он пришел, казалось, сильно переутомленным из-за смены часовых поясов, обернулось полным фиаско; последовавшая за ним дискуссия закончилась вопросом о том, что он, Фейерабенд, на самом деле понимает под «истиной». Ответ: «инструмент риторики <…> для ловли мух»[703].

А теперь? Будучи австрийцем, финансируемым государством, в стране постоянных референдумов, он не совсем подходил на роль общественного организатора. Так стоит ли ему провести оставшиеся десять лет преподавания в качестве академического стендап-комика, чей особый трюк заключается в том, чтобы выпускать воздух из надутых другими теоретических шаров с помощью заранее продуманных вмешательств? Или, может быть, у него есть третий путь?

Начало всего?

В своей заявке на годичный исследовательский курс, написанной в 1976 году в период глубочайшей депрессии, он всё еще мечтал создать «теорию познания <…> [которая] была бы одновременно теорией науки и искусства (гуманитарных наук)» и при этом без каких-либо «абстрактных правил, включая правила логики» [704]. Вместо этого он сосредоточился на «конкретных, ограниченных контекстах» [705], чтобы, используя «исторические примеры и аналогии», выяснить, как была решена конкретная проблема [706]. Он хотел сосредоточиться на исследовании отдельных людей в смысле их биографического развития, материал для которого был бы взят из «писем, рукописей, сообщений друзей, слухов, прочитанной литературы и т. д.». Фейерабенд был убежден, «что тщательное биографическое исследование, учитывающее все влияния, которым подвергается человек, обеспечивает лучшее понимание факторов научных изменений, чем крупномасштабные исторические пересказы или логические реконструкции» [707].

Звучит, в конце концов, неплохо. Фейерабенд тогда солгал, заявив, что первый том почти завершен. Что, конечно же, было неправдой и по-прежнему не соответствует действительности. Но проект продолжал его преследовать, или он сам его преследовал, хотя, конечно, уже не в форме собственной исторической «теории познания», а в форме подробной истории, которую он теперь называл «rise of rationalism»[708] [709].

Когда же, ради всего святого, это вообще началось в контексте так называемой Западной Европы? Как – и почему – в культуре укоренилась эта достаточно странная доктрина о том, чтобы сначала свести всё окружающее к максимально унифицированным понятиям; затем, чем более абстрактной и унифицированной становилась эта деятельность, тем быстрее она отождествлялась бы с высшим пониманием, чтобы на ней разработать собственные метатеории, приравнивающие этот подход к пути познания, разума и истины как таковой? Только со времен Платона? Или все-таки раньше? Значительно раньше?

Он собирал материалы, упорядочивал, записывал, выбрасывал и – словно перелетная птица, курсирующая между Беркли и Цюрихом, – начинал снова и снова, проклиная себя и свою безумную идею продолжать писать книги, да еще и научно-популярные, а не художественные, которые на самом деле оставляют ему как читателю гораздо больше удовольствия и понимания: «Ну, мне следовало стать литератором; это совершенно другое дело, не то, что это концептуальное дерьмо» [710].

Не всё было так плохо. Он купил себе домашний компьютер с текстовым редактором за счет университета, что стало настоящим прорывом: теперь он мог просто стирать написанное кончиками пальцев, не оставляя следов, вместо того чтобы зачеркивать и писать поверх. Он несколько раз отправлялся на поиски новых впечатлений в Chez Pannisse и вскоре обнаружил, что предпочитает сидеть в одиночестве в своем любимом Stammcafé в Беркли. В Швейцарии он получил водительские права, купил «мерседес» и отправился по швейцарским долинам, держась одной рукой за руль, словно герои его любимого сериала «Блюз Хилл-стрит». И, несмотря на то, что его часто публиковали