Свой остров - Ааду Хинт

Бельевой котел висит на цепи на суку большой ели. Дров нет, но они могут набрать в корзине тут же в казенном лесу сухих шишек, жар у них горячий. Молоко и масло можно брать у Альминой матери, живущей через двор в недостроенном тоже доме сына, находящегося в плавании. Вот только с баней беда — море подмыло глиняный берег, и она обвалилась...

— Ох, о бане ли сейчас думать. Если море подмыло, то пусть оно само и послужит вместо бани.

— Не знаю, если купаться — то придется идти подальше, тут берег крутой, каменистый, и вода холодная.

— Это ничего. Построим мостки, если ничего другого не придумаем.

Все это обходится довольно дешево. Сама хозяйка пробудет здесь еще пару дней, потом вернется в город, и они останутся одни — потому что мать и другой Альмин брат, уже сорокалетний скромный и немного стыдливый холостяк, обладают врожденным чувством такта, присущим этим прибрежным людям, и мешать не будут. Мать будет приносить им утром и вечером молоко и тут же уходить.

Кроватей нет. Лаасу дают доски, и он быстро сбивает лавки — получаются, правда, несколько великоватыми и в одну комнатку не вмещаются. Потом достают у лесника за несколько десятков центов высохшие на корню жерди и сколачивают нечто подобное мосткам для купания.

Лаас вводит строгий распорядок дня, какой бывал у него в его лучшие годы. В шесть утра подъем, купание и завтрак, затем работа — подготовка к вступительным экзаменам в университет. Наадж берет на себя заботу о еде и ведет домашнее хозяйство. В свободное время загорает и читает взятые у школьного учителя книги.

Лаас уходит в работу, занимается математикой и видит Наадж, разве что когда соскучится. Или когда она приходит и подает ему в открытое окно горсть ранней земляники, которую она невесть где набрала.

Лаас наделал переметов, затем они нарыли червей, и Наадж нацепляет их на крючки. Вначале она немного побаивается этой работы, потом привыкает. Однажды при штормовой и дождливой погоде — Лаас помнит еще по старому рыбацкому опыту, что при наветерье ловятся угри, — они еще с утра ставят донники. Маленькая белая лодочка скачет на волнах, вода перекидывается через борт, и, когда Наадж наконец бросает буек, они уже насквозь промокли и лодка до половины залита водой. Вечером у них и впрямь солидный улов, дюжина крупных, черноспинных угрей, и Наадж прямо-таки вне себя от радости. Из меньших угрей варят уху, тех, что крупнее, относят на другой конец деревни скупщику и по-детски радуются этим нескольким кронам — действительно «своими руками заработанным деньгам».

Однажды, в другой и уже безветренный вечер, когда они закончили выбирать донники и смотрят на заходящее за море солнце, они видят большой торговый пароход, который, приближаясь, все увеличивается в размерах.

— Лаас, смотри, смотри! Морской дракон! — восклицает Наадж. Действительно, за кормой парохода волочится многоголовое чудище, а хвост, боже помилуй, где же кончается этот хвост! Весь гребень моря заполнен им! И Лаас смотрит широко открытыми глазами: что же это за обман зрения?.. Чем дальше от парохода, тем больше уходит в воду извивающееся чудовище, — наверное, кончик его хвоста уже в воде. Неужто капитан и впрямь выловил в каком-то южном море сказочного дракона и привязал его за корму парохода! Вот это сенсация!

Они не отрывают глаз от дракона, и лишь когда солнце склоняется ниже и пароход оказывается посреди залива, Лаас и Наадж догадываются, что это лесовоз — пять-шесть привязанных канатами к корме лодок образуют голову чудовища — люди, будто черные точечки, передвигаются по ней, — а хвост — это кильватерные волны, которые тянутся вслед за лесовозом. Если смотреть на солнце, которое нависло над горизонтом, то затененный кильватерный след и впрямь кажется изгибающимся хвостом какого-то морского чудища.

Они рады, что поняли это одновременно. Затем заключают пари: Лаас говорит, что пароход бросит якорь раньше, чем солнце коснется морской глади, а Наадж утверждает обратное. Лаас проигрывает и вынужден откупаться поцелуями. Потом они тихо лежат в лодке. Ветра нет, и они смотрят на обрамленные золотом края облаков.

— Посмотри на это большое облако слева, прямо над нашим домом. Не кажется ли тебе, что у него длинная белая борода и прищуренные серьезные глаза, как у господа бога? А вон там нос и даже рот, спрятанные под густой бородой. — И Наадж выискивает в золотых облаках все новые и новые образы, пока не наступает темнота и они не принимаются грести к берегу.

— Вдвоем жить лучше всего, — шепчет Лаас в этот вечер и твердо верит в сказанное. И все же это не мешает ему завтра думать совсем наоборот.

Суббота. Наадж прибралась в их маленьких комнатках, и они ужинают. Когда Лаас помогает жене относить посуду на кухню, он впервые замечает, что она уже не такая чистая, как была у хозяйки. Смахивает рукой паутину, а когда Наадж хочет оставить посуду невымытой, то он уже не выдерживает:

— Послушай, ну как же так, субботний вечер — и мухи расплодятся тоже.

— Так нет же теплой воды, да и чего там — одну ночь...

— Теплой и не надо, можно холодной. Если не хочешь, я сам могу вымыть.

— Ну вот, помешался на мытье посуды.

Теперь сердится Лаас. Его мать всегда мыла посуду сразу же, какой бы она ни была усталой. Может, Наадж собирается вести хозяйство, как в Раагвере.

— Какая трагедия, что ты не смог взять в жены свою прилежную мать!

Она моет посуду холодной водой, и они мирятся, но с этого вечера между ними что-то пролегло. Лаас вновь начинает подмечать недостатки Наадж и волей-неволей сравнивает ее со своей матерью. Даже сейчас, когда у Наадж нет почти никакого дела, она не в состоянии образцово вести их небольшое хозяйство. Все делается кое-как, и завтракают они частенько лишь около двенадцати. Руки у Наадж какие-то скованные, и временами она смотрит перед собой застывшим взглядом.

Если нужно пойти в деревню купить мяса, делать это должен Лаас, требуется что-то уладить или устроить, опять все ложится на плечи мужа. К тому же Наадж