«Зайцем» на Парнас - Виктор Федорович Авдеев

— Знаешь что? — Мальчуган подумал. — Ко мне приснился волк. Зеленый, с зубом.

Лицо его стало воинственным: вот, мол, какие я страсти вижу ночью и не боюсь.

— Ка-кой храбрец! — засмеялась Любовь Андреевна. — Ну ступай неси лифчик, штанишки: будем одеваться.

Чистенький, с блестевшим от умыванья носом и мокрыми белесыми волосами на лбу, Лаврик чмокнул в губы маму, бабушку, сказал им: «Сдоброе утро», бросил полотенце и глубоко вздохнул. Завтракать, что ли? Увидев муху на окне, размахнулся рукой и, прищурив один глаз, стал тихонько разжимать кулак.

Открылась дверь спальни, и вышел Егорка, сонный, взъерошенный, в трусах и ботинках с распущенными шнурками.

— Уроки сделал? — спросила Любовь Андреевна.

Егорка с интересом посмотрел на маленького брата.

— Поймал?

Лаврик кивнул утвердительно, разжал кулачок и показал пустую ладошку.

— Эх ты, лавровый лист!

Оглядевшись по сторонам, Егорка подошел к печке и вдруг громко шлепнул по ней ладонью.

— Вот. Аж две, — сказал он с превосходством и кинул мух на пол.

От кровати к мальчику подбежала кошка Лизуха. Она съела мух, вопросительно подняла пушистую морду с бакенбардами, мяукнула.

Любовь Андреевна, шурша синим вискозным платьем, прошла в комнаты и тотчас вернулась.

— Опять в спальне беспорядок? — заговорила она. — И когда я, наконец, избавлюсь от ежа, всех этих голубей, крольчат, рыб? Комнату нельзя проветрить. Я спрашиваю, Егор: уроки сделал?

— Вчера еще. Пристала.

— Это что за тон? Хочешь, чтобы папе сказала?

Мальчишка примолк. С бабкой, матерью он пререкался, скандалил, разговаривал особым слезливым, ноющим тоном и беспрекословно слушался одного отца.

— Раз, два, четыре, семь, тыща, — считал Лаврик мух.

На кухне мух было очень много, и он пошел в спальню узнать, сколько их там. Если мух любит кошка, то ей можно устроить отличный завтрак.

Любовь Андреевна поправила на груди брошку с изображением белого голубя, взяла портфель.

— Мама, — сказала она, обращаясь к Нениле Петровне. — У нас сегодня в школе собрание. Обедайте без меня.

II

Обычно Доронины вместе завтракали только в праздничные дни. В будни отец Илья Васильевич с утра уходил в гараж автоколонны, где работал старшим механиком. За стол дети сели одни. Егорка был в пионерском галстуке, сзади горбом задралась новая рубаха, сшитая на вырост. Его короткие рыжие волосы с левого бока топорщились «коровьим зализом», нос облупился, зубы все еще менялись и передний болтался на ниточке. Посидев за столом и не доев оладью, Егорка сунул ее за тарелку, чтобы не видела бабка, громко стукнул пустым стаканом по клеенке, торопливо заученно произнес:

— Спасибо, можно выйти с-за стола?

И заранее встал с табуретки.

Старуха, гремя сковородником, оторвалась от печки:

— Все, батюшка, съел?

Егорка дипломатично промолчал: аппетит у него был плохой. Четырехлетний Лаврушка свое молоко выпил до капли, попросил второй стакан и взял вторую оладью. Щеки его, даже бровь лоснились, перемазанные маслом, а от молока на верхней пухлой губе выросли белые усы.

— Правильные часы? — сказал Егорка, глянув на «ходики». — О, еще двадцать минут до звонка. Лавря, научить тебя палочки писать? Будто ты пришел в школу, а я учитель, как наша мама. Хочешь?

— Ага.

Это слово у Лаврушки получалось коротко, в одно дыхание: «га».

Малыш охотно слушал всю родню, слова ж Егорки воспринимал как некий закон. Да и могло ли быть иначе? В июне, когда на акациях поспевали стручки, именно Егорка мастерил из них замечательные пищалки, и, раздув щеки, братья дружно извлекали самые пронзительные звуки. Старшие, наоборот, только морщились и твердили: «Опять? Хватит. Все уши прожужжали». Кроме того, Егорка мог всех «представлять»: он пыхтел, точно паровоз, и возил по комнатам все стулья, связанные бельевой веревкой; рычал и прыгал, будто самый настоящий тигр, квакал по-лягушечьи и, наконец, умел стоять на голове и дрыгать ногами. Скажите, могли это сделать папа или бабушка? И поэтому, когда, бывало, кто из родителей, заглянув в альбом к малышу, заметит: «Чего ты тут намалевал? Люди должны быть меньше домов», Лаврик заявлял: «А Егорка так рисует», и все понимали, что разубеждать его совершенно бесполезно.

…Едва братья расположились за столом и Егорка, помусолив карандаш, стал твердо и не совсем ровно выводить «палочки», как в спальне послышались резкие взмахи крыльев, звук, похожий на падение мяча, и тревожное воркование голубя.

— Кошка! — крикнул Егорка и, отбросив карандаш, стремглав кинулся в спальню.

— Коска, — повторил Лаврушка, проворно сполз с табуретки (причем табуретка едва его не накрыла) и, махая руками, будто на него напали гуси, побежал за братом.

В спальне оба голубя, прижимаясь друг к другу, сидели на шкафу. Голубка, свесив красный нос, испуганно, как зачарованная, смотрела на пол, а самец возбужденно ворковал, раздувая зоб. Внизу, на полу, присев в коварной и напряженной позе, застыла Лизуха. Морда ее была жалобно и хищно поднята к шкафу, к нижней губе прилипло маленькое, пушистое голубиное перышко, зеленые глаза горели, но весь вид выражал сконфуженность: промахнулась.

— Ах ты, твари́стая! — закричал Егорка. — Ишь пролезла!

— Ох ты! Налезла! — повторил Лаврик.

Схватив подушку, Егорка запустил ею в кошку. Лаврик подцепил вторую подушку, замахнулся, но потерял равновесие и упал на четвереньки. Кошка прижала уши, стрельнула под кровать и вылетела на кухню.

— Гуль, гуль, гуль, — ласково стал звать Егорка и посыпал голубям на пол конопли.

Испуганные птицы только ниже вытягивали шеи, то с одного, то с другого бока заглядывая на корм, однако шкафа не покидали.

С улицы послышался свист. Лаврушка подбежал к окну. На бугорке, у крыльца, задрав кверху шишковатую голову, стоял востроносый, большеротый четвероклассник Женька Халявый. В траве у его ног лежали учебники, перевязанные ремешком.

— Дома Яя? — крикнул он.

Яя — была Егоркина кличка.

— Дома, — сказал Лаврик. — А ты, Женька, дома?

В окно из-за спины братишки выглянул Егорка.

— В школу, Халявый? Сейчас иду!

Он высыпал коноплю на пол, поставил голубям свежую воду, строго наказал Лаврику смотреть за кошкой. В кухне взял свой ранец, совсем уже собрался выходить, да задержался на пороге, словно вспомнив что-то важное.

— Лавря, скажи: суббота.

— Суббота, — доверчиво произнес Лаврик и открыл рот, точно ожидал приятного чуда.

— Тебе привет от бегемота.

И с видом человека, который выполнил свой долг, Егорка отправился в школу.

III

На улице, за пыльной дорогой, под тенью березки Лаврушка увидел бодливую соседскую козу Азу. Перед ней, весело оскалив зубы, прыгала собачонка Пулька. Слегка наклонив глупую, рогатую морду, коза в упор смотрела на мотавшуюся Пульку, вдруг встряхивала бородой, угрожающе стукала о