Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945 - Вера Павловна Фролова

В Грозз-Кребсе происходит то же самое. Предприимчивый фриезер открыл в своем сарае что-то наподобие мастерской по изготовлению картонных коробов, и первые счастливые заказчики уже волокут на своих горбах вдоль деревни кипы складной тары. Из каждого двора доносится стук топоров и звон пилы, бряцанье конской упряжи и беспокойное лошадиное ржанье.

Наш Адольф-второй тоже принялся деятельно готовиться в неизвестный путь. Под его руководством Лешка и Юзеф мастерят во дворе крытый навес для тракторного прицепа – сколачивают доски и рейки, обтягивают каркас брезентом, края которого мы с мамой сшиваем толстыми нитками. По приказанию пана Генрих сгонял на лошадях в деревню, к фриезеру, и тоже привез оттуда ворох картонных упаковок. Сима, как наиболее ответственная из всех нас, занимается в хозяйском доме, в компании с Кларой и Линдой, упаковкой и укладкой вещей в короба и в мешки… Все при деле, все в хлопотах. Словом, «…Ура, господа присяжные… Лед тронулся!».

Я смотрю на всю эту суматоху и кутерьму и не могу сдержать чувство радости, ликования. А еще – чувство мстительного удовлетворения. Наконец-то! Забегали, гады. Затряслись, как в лихорадке. Почуяли близкий конец своему барскому житью… Ох, а добра-то как жалко! На кого его теперь оставить? Кому достанутся этот дом-дворец со всей его шикарной утварью, скотные дворы с огромными стадами коров и овец, свинарник с десятками прожорливых свиней, курятник с полутысячей горластых кур? Кому достанутся забитые до крыш еще не обмолоченным зерном амбары, подвалы, заполненные винными бочками и бутылями, с полными отсеками овощей, плодов, фруктов, а также сараи с различной техникой – трактором, молотилкой автомашиной? Да, жаль, жаль все это терять – цу шаде, цу шаде! Но ничего тут не поделаешь – нихтс цу махен!

Опускаются в бессильной ярости глаза, судорожно хватаются то за одно, то за другое руки. Но разве мыслимо забрать с собой всю эту прорву, все это десятилетиями награбленное, чужим потом и кровью нажитое богатство? Конечно нет! Поэтому – майн Готт! – такая жалость! – Цу шаде, цу шаде!..

Я смотрю на понурого, враз осунувшегося, с темными кругами под глазами Шмидта, а в его лице представляю сразу всех немецких бауеров, всех наших нынешних хозяев… Ты, немецкий хозяин, не сочувствовал нам, «остарбайтерам», в нашем несчастье, а теперь и сам скоро окажешься в таком же положении. Мы не злопамятны и даже слегка сочувствуем тебе, верим, что тяжело расставаться с домом, со всем, что нажито за долгую жизнь. А подожди-ка, то ли еще будет, когда распрощаешься ты, быть может, и с Родиной. Мы уже испытали это и знаем!

Ты, немецкий хозяин, не верил нашим моральным страданиям изгоев и всячески издевался над нами. Когда ты был сильный, ты смеялся над нами нагло и открыто, ты топтал в грязь нашу Родину – Россию, ломал наш народ, изгалялся над нашими святынями, обрядами и традициями, ты плевал в наши русские души и всячески хулил и поносил нашу русскую силу. Теперь другое. Одно мановение судьбы – и ты, хозяин, из властелина превращаешься в нищего, в бездомного бродягу. Ты слабеешь и понимаешь, что конец твой близок. И тогда, уподобясь придавленной глыбой змее, ты извиваешься и выискиваешь новые интриги. Ты обращаешься сейчас к нам, ранее заплеванным, униженным и оскорбленным, взываешь к нашей помощи. Ты, по-прежнему наглый и недобрый, смеешь призывать нас идти против нашего же народа, против нашей свободы и нашего счастья, обещая взамен вкрадчивым голосом «медовые реки и бисквитные берега».

Как же это подло и низко, немецкий хозяин, с твоей стороны! Напрасно ты надеешься: никто, кроме, может быть, отдельных подонков, не откликнется на твои призывы. Не помощи, а пинка ногой, как по смердячей гадине, и полного презрения – вот чего достоин ты.

Нет, мы не смеемся над тобой в твоем несчастье. Как говорится, Бог тебе судья. Ты и без нас уже скоро будешь наказан. Нам, «восточникам», сейчас не до злорадства, а надо обстоятельно подумать и решить – что делать, когда действительно поступит приказ об эвакуации? Самое лучшее, конечно, это остаться на месте и ждать. Но как? Где спрятаться, куда податься, чтобы не нашли? Ведь они, я предчувствую это, начнут гнать всех за собой. Так что же делать? Что делать? Господи, вразуми ты нас, помоги нам, несчастным, оторванным от России россиянам, – помоги нам попасть наконец к своим.

Вчера был Джонни. Говорил, что если будет эвакуация, то в первую очередь погонят военнопленных, а из рабочего люда – мужчин. Женщин же и девушек, скорей всего, оставят на местах. Дай-то Бог, чтобы это было так. Дай-то Бог. Я готова еще многое вытерпеть, много пережить, лишь бы попасть к своим. Только бы попасть к своим!

Рассказывал Джон также всякие политические, бытовые и семейные новости (кстати, его пропавший брат Эдвин нашелся – на днях прислал ему письмо. Он действительно находится сейчас в армии Монтгомери), но мне об этих новостях писать уже некогда – слишком поздно, да, по правде говоря, нет и настроения.

Как же меня угнетают и даже бесят эти дурацкие попреки, ссоры, обидное непонимание друг друга. Никогда даже не предполагала, что у моей разумной во многих отношениях мамы такие узкие понятия о человеческой дружбе. А эти вечные подозрения, недоверие! Вот пришел ко мне парень – значит что-то уже завязалось между нами, значит неспроста пришел. Вот поговорила с ним лишние полчаса – и уже будто я какое-то преступление совершила. Как же можно искать правду в более широком масштабе, если даже в своей семье так много несправедливости? Ведь он, Джонни, такой же, как и все мы здесь, – такой же чужой для нацистов, однако он наш союзник. Он даже беднее нас, потому что является пленным, настоящим невольником. Ведь вполне возможно, что кто-то и из моих братьев находится в таком же положении – разве же ему не захочется поделиться мнениями с теми, кого уважает, считает своими по духу? Ведь мысли-то у нас одинаковые, и думы, и разговоры одни и те же: Родина – война. Война – Родина…

Все это я и пыталась внушить (вернее, вдолбить) маме после ухода Джона во время нашего с ней очередного выяснения отношений в опустевшей после ужина кухне. Не добившись понимания, разозлившись, крикнула: «Что ты меня все шпиняешь? В конце концов, я уже не маленькая – мне 20 лет. И потом, почему ты взъелась именно на Джона, который, кстати, тебе ничего