Кто ищет... - Валерий Абрамович Аграновский

Их жизнь сложилась.

Вот и «секрет», вот и все объяснение.

1972

III

ДОЧКИ-МАТЕРИ

ЗНАКОМСТВО

Вместо пролога. Еще раз замечу, что любая семья, конечно, лучше других понимает, какой ей сор выносить из избы, а какой нет. Дело это тонкое, чужой человек в нем не разберется, будь он хоть семи пядей во лбу. Правда, иногда мы живем так, что соседи знают о нас больше, чем мы сами. Но одно дело — соседи, другое — читатель.

Вот и ломай голову: как писать о Поляновых?

Можно было бы назвать их истинную фамилию и не скрывать города, в котором они живут, тем более что Поляновы дали мне великодушное разрешение писать о них все. Но я видел: сам факт моего прихода в эту семью уже достаточно ее взбудоражил. Они жили нормальной человеческой жизнью, какой живем мы все, сохраняя непроявленность отношений. И вдруг обнаружилось: то, о чем в семье старались не думать, — подумалось, о чем молчали — произнеслось вслух, а в беседах со мной, посвященных сокровенному, они и сами нередко приходили к неожиданным открытиям.

И вот теперь я должен все это положить на бумагу? Отдать на всеобщий суд?

Нелегкая это задача, уважаемый читатель.

Поэтому я принимаю решение присвоить своим героям, как, впрочем, и всем другим этого же «семейного ряда», чужую для них фамилию, в данном случае — Поляновы.

Однако, прежде чем взять вас за руку и непрошеным гостем ввести в квартиру даже «Поляновых», я все же хочу попросить о сдержанности и понимании.

Дом. Поляновы живут в центре старинного русского города в трехэтажном каменном доме, которому шестьдесят лет от роду и который может простоять еще столько же — «не дай бог», — обязательно добавит любой его жилец. Когда-то дом был милицейским клубом, а после войны его заселили, наскоро соорудив перегородки: слышимость такая, что еще чуть-чуть — и уже видимость. В ту пору жить в таком доме считалось великим счастьем, была бы крыша над головой, ведь в городе уцелело всего пять процентов зданий. А сегодня Поляновы и их соседи ждут не дождутся, когда придет и их пора праздновать новоселье, как отпраздновали его жители ближних домов, вызвав естественную зависть, но и укрепив надежду.

По утрам дом оглашается громкими разговорами, детским криком, дверным стуком: часы пик. В шести кухнях — толчея, в туалет — очередь. К полудню вновь устанавливается покой, царство пенсионеров и кормящих матерей. Они высаживаются на двух скамейках перед подъездом, цепко осматривают входящих и исходящих и ведут о них неторопливые разговоры. На стук в одну дверь непременно открываются две соседние, и даже при самой тщательной конспирации дом все равно знает, кто приходил, к кому приходил и, конечно, зачем.

У Поляновых до недавнего времени была одна большая комната с одним окном. Вторую они получили, когда у старшего сына Славы родилась дочь. Теперь Славина комната в этом же доме, только на другом этаже. Прибежит с работы голодный, жена еще не вернулась, поест у матери. Мария Осиповна потому и называет сына ломтем, отрезанным наполовину.

А в большой комнате остались жить шестеро.

Над пышной кроватью родителей со взбитыми подушками висит картина: японка в ярком кимоно, раскрашенном под павлиний хвост, в такой, знаете, изогнутой позе, с отставленным мизинцем левой руки. Эту картину купила на базаре у частника Мария Осиповна, заплатив за нее пятьдесят копеек и еще рубль семьдесят за багетовую оправу. Как мне удалось выяснить, отношение членов семьи к картине разное: от «нравится» до «лучше бы повесить «Над вечным покоем» Левитана» и «скажет ведь, Левитана, а почему не Пикассо?». Несмотря на резкую противоположность мнений, японка все же висит: терпимость ко вкусам друг друга берет в семье верх.

Члены семьи. Позвольте представить: Борис Ефимович — отец семейства, Мария Осиповна — мать. У них трое детей: старший сын Слава, дочери Тамара и Людмила. Слава женат на Ирине, у них есть дочь Ольга, а Тамара вышла замуж за Валерия, у них тоже есть ребенок — Мишка, которому при мне исполнился год.

Фактически это три семьи: Слава с женой и дочерью, Тамара с мужем и сыном и, наконец, Борис Ефимович с Марией Осиповной и Людмилой. Всего, стало быть, девять человек, а десятого, деда Осипа, я не считаю, потому что он дед кочующий: когда я был в семье Поляновых, он жил у других своих родственников, где квартирные условия «позволяли». Дед очень старый, всю жизнь провел в деревне и в город перебрался лишь после того, как похоронил бабушку: жить, говорит, как-то надо, хотя, говорит, уже правнуки подпирают.

На дне рождения у Мишки вся семья сидела за столом, и я отчетливо видел четыре поколения, испытывая при этом чувство, похожее на то, какое испытывают геологи, когда наблюдают срез горы с ярко выраженными пластами эпох. У основания был дед Осип, чуть выше — Мария Осиповна и Борис Ефимович, затем шли молодые — Слава с Ириной, Тамара с Валерием и Людмила и, наконец, на самом верху — двухлетняя Оля и виновник торжества Мишка.

Из посторонних был только я, и то я сам напросился. Условия, в которых мы живем, диктуют нам мораль и накладывают отпечаток на наш характер. Могу определенно сказать, что квартира Поляновых никогда не была проходным двором, хотя ее хозяева отличаются истинно русским гостеприимством. Но, как говорится, извините, просто некуда посадить, — вот почему на семейных торжествах бывает узкий родственный круг.

Заканчивая короткое представление героев, мне следует добавить, что на всех Поляновых приходится три коммуниста — Борис Ефимович, Слава и Валерий, три комсомолки — Тамара, Людмила и Ирина, два представителя несоюзной молодежи — правнуки Оля и Миша, один «беспартийный большевик», как именуют в семье деда Осипа, и, наконец, одна «душевно сочувствующая», как называет себя мать.

Мать. Однажды я спросил Людмилу, кого бы она хотела видеть рядом с собой в самую счастливую минуту. Последовал длинный перечень имен и фамилий, среди которых были и родственники, и подруги, и товарищи по институту, и соседи по дому. Я представил себе огромную толпу, в которой, как на мелкой фотографии, с трудом разыскивается лицо матери. «Ну, а в горькую минуту?» — спросил я. Людмила вновь начала: «Мать…», самой интонацией показывая, что у списка тоже будет продолжение. И вдруг запнулась и после паузы смущенно закончила: «Все».

У Марии Осиповны своеобразная манера рассказывать о пережитом: с улыбкой на устах. «У меня, — говорит, —