Многая лета - Ирина Анатольевна Богданова

Один из чемоданов оказался набитым книгами, по большей части иностранными.

— Это на немецком, — пояснил Глеб. — Если захочешь, то я вас с Капитолиной начну учить немецкому языку.

Фаину удивил его выбор:

— Я очень люблю учиться. Но почему именно немецкому, а не английскому или французскому? Ведь ты наверняка знаешь французский как свой родной.

Глеб поставил книги на полку, провёл пальцем по корешкам, равняя их по ранжиру, и очень серьёзно произнёс:

— Потому что Россию ждёт война с Германией. Насколько я знаю немцев — а я их знаю достаточно хорошо, они не смирятся с поражением. В этом мы, русские, с ними схожи. Поэтому лучше заранее изучить язык возможного противника.

Комнату словно прохватило студёным сквозняком. Фаина охнула:

— Нет! Больше не должно случиться войны! Хватит с нас горя. Надо верить в лучшее. Посмотри, как налаживается жизнь!

Муж усмехнулся:

— В том числе я люблю тебя и за то, что ты умеешь видеть радугу на горизонте. Дай Бог, чтоб ты оказалась права, но немецким алфавитом всё же займёмся.

Сундук с иконами было решено перевезти ближе к ночи, подальше от любопытных глаз. Специально под сундук Глеб выгородил в комнате специальную нишу, преобразованную в кровать для Капитолины таким образом, что сундук стал практически не заметен. Ниша задёргивалась шторами, отчего Капитолина пришла в полный восторг.

— Мама, папа, у меня будет своя комната!

С первых дней совместной жизни она стала называть Глеба папой, чем приводила его в состояние блаженства.

В первую совместную ночь Фаина проснулась от щемящего ужаса, пронзившего от головы до пят.

«Боже, Боже, а ведь я могла бы выйти замуж за Тетерина!» — подумала она, и эта мысль показалась ей невыносима своим продолжением. Разве могла бы она любить его так, как заповедано любить мужа: всем сердцем, всей душой, всем своим существом отныне и до веку?

Невесомым касанием Фаина погладила по щеке спящего Глеба и залюбовалась чёткой линией его крепко сомкнутых губ и каштановой мягкостью коротко постриженных волос вокруг лба. Глеб — и только он мог стать её суженым, и вся предыдущая жизнь была лишь движением к нему, единственному и любимому. Вот так карабкаешься от несчастья к несчастью, проклинаешь судьбу, плачешь, отчаиваешься, а на поверку оказывается, что каждая новая беда — ступенька к счастью.

Фаина прислушалась к тихому дыханию Капитолины и соскользнула с кровати, чтобы подойти к иконе. От нахлынувших чувств хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли молиться, уповая и дальше на милость Божью. А когда найдётся Настенька, то чаша её радости наполнится до краёв.

* * *

Глеб почувствовал лёгкое скольжение пальцев на щеке и замер в облаке нежности, окутавшем душу.

«Я полюбил её в тот миг, когда увидел, — подумал он, — сердитую, растрёпанную птаху с лопатой в руке и тревожным взглядом».

Мягкое и тёплое состояние блаженства было сродни невесомости в морской волне. Не размыкая глаз, он слышал острожные шаги Фаины по комнате и лёгкое поскрипывание паркета под босыми ногами. Вот она подошла к окну, вот остановилась у иконы. Глеб улыбнулся: «Господи, спасибо Тебе за великое счастье найти свою половинку среди миллионов других лиц».

Ему вдруг стало страшно от мысли, что в ранней юности он едва не женился на дочке поставщика Императорского двора, кокетке Катеньке с театрально распахнутыми глазами-оленятами. Катенька всегда одевалась в розовое со множеством оборочек и кружев — этакое пирожное со взбитыми сливками. Дополняли облик розовые щёчки, розовые губки колечком и облако золотых волос по плечам. От брака спасла Катенькина ветреность — буквально накануне предложения руки и сердца Катенька так беззастенчиво строила глазки молодому барону Корфу, что Глеб в расстройстве зашвырнул букет в Неву, а бриллиантовое кольцо презентовал оторопевшей кузине.

В последний раз он встретил Катеньку накануне революции на благотворительном балу, где она весело кружилась в мазурке вместе с черноусым гусарским корнетом. Хотя чувства к Катеньке давно остыли, тогда его кольнула запоздалая ревность — уж очень хороша она была в танце. Сейчас Катенька вспоминается лишь в связи с благодарностью Господу за то, что не попустил поддаться ложным чувствам, мимолётным, как осенняя паутина, в которой путаются последние мухи. Глеб изогнул губы в усмешке: пирожные быстро приедаются, а простой хлеб вечен, как сама любовь.

* * *

Осенью Капитолина пошла в школу. Накануне Фаина засела за швейную машинку и сострочила симпатичное тёмно-синее платьице, к которому замечательно подошли связанный крючком кружевной воротничок и белая атласная ленточка в косичку.

Она так хотела собрать в школу не одну, а двух девочек, что уткнулась лицом в платье и разрыдалась.

— Мама, мама, ты что? — закричала Капитолина — она всегда пугалась маминых слёз.

— Ничего, Капелька, это я от радости, что ты выросла.

Капитолина просияла. Надев платье, она покружилась посреди комнаты и зажмурилась от бьющего в глаза солнца:

— Мама, папа, а меня учительница будет ругать? Октябрина Ивановна сказала, что всех, кто плохо учится, в школе ругают.

— А ты собираешься плохо учиться? — спросил Глеб. Он отложил книгу и улыбнулся.

Капитолина закатила глаза:

— Конечно, я собираюсь учиться на одни пятёрки, но вдруг учительница захочет поставить мне двойку?

— Уверена, что с тобой такого не произойдёт, — успокоила её Фаина, — тем более что ты уже умеешь читать и считать.

Ноги Капитолининого страха выросли из рассказов соседского Тишки, чьей наилучшей оценкой был «неуд». Тишка любил хвастать, что ему всё нипочём и учительница может хоть обораться, но он как учился на двойки, так и будет!

Школа первой ступени, куда записали Капитолину, располагалась в бывшей женской гимназии неподалёку от Витебского вокзала. Решающий выбор оказало то, что по пути была мастерская Глеба, и после уроков Капитолина могла прибежать к нему, а не в пустую комнату, куда мама возвращается с завода только в семь часов вечера.

Первое сентября одарило теплом и солнцем.

За руку с папой Глебом Капитолина шла в школу и думала: заметит учительница, какие у неё хорошенькие новенькие туфельки, или не заметит? Ещё не терпелось знать, старая будет учительница или молодая. Лучше бы молодая, как Октябрина Ивановна, потому что с молодыми весело и интересно, а старички только и умеют что читать газеты и греться на солнышке — ни побегаешь с ними, ни посмеёшься.

Хотя мама предупредила, что на уроках слушают учителя, а не смеются,