Глумовы - Федор Михайлович Решетников

После Марьи Алексеевны ему сделалось скучно. Он мог бы выбрать себе в любовницы любую девушку; но кого выберешь? Чиновниц ему больше не надо; не надо ему и грамотных. Ему нужна красавица, неуч, такая, которая бы и пикнуть не смела перед ним. И сколько он ни высматривал подходящих, не находил ни в городе, ни в заводах.

Но вот однажды докладывает лакей, что пришла к нему с просьбой Пелагея Семихина. Он вышел в приемную, взглянул – и остолбенел.

Это была высокая, здоровая девушка, лет двадцати трех, с очень красивым лицом и голубыми глазами. На голове ее, с причесанными по-городски волосами, надет был красный ситцевый платок, на ней самой ситцевый сарафан. На лице заметно выражение грусти, в глазах заметна робость и покорность.

Такой красавицы Переплетчиков еще не видывал, и он невольно поклонился ей и спросил ее ласково:

– Что скажешь?

– Афиноген Степаныч, отец мой умер, а провьянту мне не дают.

– Не положено. А мать есть?

– Нет.

– Дом есть?

– Есть.

– И жених есть?

– Сватается писарь Зюзин.

– Знаю. Ведь он пьяница и картежник? Ты это знаешь ли?

– Слыхала, Афиноген Степаныч.

Семихина вздохнула.

– Что ж ты, по любви идешь за него?

– Не… знаю… Нужда…

– То-то вы дуры! Учить вас некому. А я бы советовал тебе бросить эту фанаберию, потому… Я знаю, что за пособием послал тебя Зюзин… Так?

– Не…ет.

– Ладно. Вот тебе десять рублей.

Приказчик дал Семихиной десять рублей. Семихина поклонилась ему в ноги.

Вечером в тот же день приказчик потребовал к себе Зюзина; Зюзина притащили к нему из кабака. Он был так пьян, что едва держался на ногах, поэтому приказчик велел запереть его в своей чижовке и послал за Семихиной.

– Что, голубушка, поди, все деньги ухнула?

– Все: долги заплатила.

– И женишку дала малую толику. Где же он теперь – в кабаке?

– Не знаю.

Приказчик крикнул лакея и велел отвести Семихину в чижовку к ее жениху.

Семихина ахнула, потому что Зюзин спал пьяный, на полу лежала разорванная трехрублевая ассигнация.

– Проси прощения у приказчика! он все знает, – сказал лакей Семихиной.

На другой день вечером приказчик позвал к себе Пелагею Семихину. Она кинулась ему в ноги и стала просить прощения.

– Хорошо. Что ж скоро свадьба?

– Я не пойду за него.

– Что так?

– Пьяница. Он все деньги проиграл.

Она говорила уже свободно, потому что была не из робкого десятка, да и приказчик говорил с ней ласково.

Он опять дал ей три рубля и через два дня позвал к себе. Ее ввели в столовую, где он ужинал.

– Ну, красотка, что ты поделываешь?

– Мне… я сидела… шила.

– Для своего жениха-пьянчуги… Вот что: хочешь служить у меня?

Семихина поклонилась.

– С завтрашнего дня тебе будет дело. Хочешь есть?

– Нет.

– Врешь! садись.

– Покорно благодарим.

Однако Переплетчиков уговорил ее сесть; подвинул стул к ней, налил ей рюмку мадеры.

– Пей, красотка! – сказал приказчик негромко и поднес ей рюмку.

– Покорно благо…дарю, – сказала Семихина и покраснела.

– Ну-ну!

Пелагея выпила, отерла губы платком, а Переплетчиков обнял ее. Пелагея взвизгнула, но Переплетчиков целовал ее.

– Пустите! пустите! – кричала Пелагея; но приказчик держал ее крепко.

Вдруг он выпустил ее и пересел на другой стул. Пелагея вскочила и побежала к двери.

– Куда?

Пелагея, не слушая его, убежала, но выхода из комнат Переплетчикова не могла найти. Приказчик пошел искать ее. В одной из комнат Пелагея стояла и плакала.

– О чем ты, девка, плачешь? о чем ты слезы льешь? – сказал шутливо приказчик.

– Пустите меня, ради Христа, – проговорила едва слышно Пелагея.

– На это вашей милости я могу только то ответить, что вы дуры-с набитые, потому единственно, что я тебя хотел испытать.

– Вот уж!

– Право, красотка моя неписаная. Что же ты стоишь, невесело глядишь? Аль Зюзина боишься?

Пелагея замолчала.

– Пойдем ужинать. – И приказчик взял ее за руку.

Пелагея стала отбиваться, но приказчик поцеловал ее, выпустил и позвал лакея.

– Проводи ее. Знаешь? – Да не гляди так. Ужин и вино чтобы были… Понимаешь.

Пелагея пошла за лакеем, который свел ее вниз в совершенно отдельную комнату и эту комнату запер на ключ, который и отдал приказчику. Из комнат Переплетчикова было четыре хода: один парадный, который вел на улицу и в его канцелярию, другой в кухню – черный, третий в баню, четвертый в отдельную комнату. Эта комната была сделана для матери Переплетчикова, которая любила уединение или, короче сказать, спасалась в ней, а после ее смерти эта комната оставалась никем не занятой.

Утром Пелагея Вавиловна, сидя на мягкой перине, положенной на спальную кровать, завешанную пологом, плакала. Переплетчиков сидел около нее.

– Пустите ли вы меня? – крикнула Пелагея.

– Воля твоя! Иди. Только не лучше ли тебе у меня остаться: ты будешь барыня, ни в чем я тебе не буду отказывать. Только ты будь хороша да ласкова… Ты думаешь, я тебя обидеть хочу! Дура! Если ты будешь хороша, я женюсь на тебе, только ты умей угодить и потрафить мне.

Пелагея Вавиловна слушала и молчала. Когда он кончил, она не знала, что ему сказать; в голове ее бродили неясные слова; «приказа… убе… хочет жениться»…

Приказчик ушел и запер дверь на ключ. Пелагея опять заплакала. Ее давило горе; но когда она выплакалась, то ей противна показалась прежняя жизнь: прежде ее били, упрекали, смеялись над тем, что она подолгу расчесывает свои длинные волосы, – теперь сам приказчик лелеет ее… «А если он… так разве не было с ней того же зимой, когда она была с отцом в хлыстовщинской секте… Он сам приказчик, а Зюзин писарь, некрасивый, пьянюга и батрак; в полиции не один раз драли… Только стыдно… стыдно»…

Вошел лакей.

– Афиноген Степаныч приказал позвать вас наверх, – сказал лакей Пелагее.

Пелагея наскоро оделась и пошла.

– Сегодня истоплена баня: ступай вымойся; от тебя как от псины пахнет, а потом я тебе дам женины вещи. Не могу же я смотреть на тебя в такой одежде.

Весь этот день Пелагея Вавиловна провела в неге. На другой день началась служба ее: приказчик, уходя в свои комнаты, сказал ей, чтобы она завтра утром пришла к нему за приказаниями. Когда она пришла, приказчик уже занимался и велел ей достать из комода чистое белье, потом принести с водой умывальник. Нужно было идти в кухню, а Пелагее не хотелось – стыдно. Однако пошла.

Прислуга, бывшая в