Джугафилия и советский статистический эпос - Дмитрий Орешкин

«Ленинизм учит, что страна социализма, используя благоприятно сложившуюся международную обстановку, должна и обязана будет взять на себя инициативу наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма… В этих условиях ленинский лозунг “на чужой земле защищать свою землю” может в любой момент обратиться в практические действия»^[227].

Нового в этих словах не больше, чем в обещании раздуть мировой пожар на горе всем буржуям или с помощью хлопцев, покинувших хату на Лубянке (а где еще им могли выдать загранпаспорта — не в колхозе же!), отдать землю в Гренаде крестьянам. Идеологию силовой советской экспансии до афганского поражения никто особенно и не скрывал, хотя, понятно, преподносили как объективное следствие законов классовой борьбы.

Тем не менее заслуга Суворова налицо: он первым прямо назвал экспансию экспансией и тем приблизил широкие читательские массы к действительному, а не выдуманному прошлому. Для дальнейшего изложения условно обозначим этого раннего и сильного Суворова Л-Суворовым — по первой букве его успешной книги 80-х годов: «Ледокол».

Однако на этом автор не остановился. Решив (с помощью разоблачения занудного советского вранья) задачу привлечения читательского интереса, он поднимается на второй, более сложный уровень игры. Это уже другие книги и другое время — конец 90-х. Здесь перед игроком стоит задача (интересно, кто ее поставил?) освежить и актуализировать образ вождя. Причем руками антикоммуниста и невозвращенца, что для прогрессивной общественности служит гарантией правдоподобия. Для этого необходимо следующее.

Во-первых, отделить лик от потускневшего марксистско-ленинского фона. У Суворова эта задача решается удивительными сообщениями, что, мол, «сталинский социализм был сверхмягким вариантом марксизма — так сказать, социализм с человеческим лицом»^[228]. Или что «Вторая мировая война была начата коммунистами в 1930 году против мужиков России, Украины и Белоруссии. В 1939 г. эта война распространилась и на соседние страны»^[229]. Имеется в виду, естественно, коллективизация — с типичным для косых очей советского интернационализма пренебрежением к «мужикам Казахстана», которые на самом деле пострадали больше всех (просто мы до сих пор слегка не в курсе). За коллективизацию у него отвечают марксистско-ленинские дикобразы, но никак не сверхмягкий Сталин, по случайному совпадению состоящий при них генеральным секретарем.

Во-вторых, показать, что сталинская военно-государственная машина была на удивление мощна и эффективна: «Наша армия и все государство работали с точностью часового механизма…»^[230].

В-третьих, объяснить изумленным народам, что мудрый Сталин был настолько хитер и дальновиден, что буквально вынудил глупого Гитлера напасть на СССР, будучи к войне абсолютно неготовым: «Германия к войне вообще никак не готовилась»^[231]. Или так: «Каждый, кто удосужился прочитать план Барбаросса, знает, что ничего более глупого во всей человеческой истории придумано не было»^[232].

План «Барбаросса», может, и глупый, но, похоже, автор (точнее, вторая, более поздняя версия автора!) читал его не слишком внимательно. Ибо в других местах он пеняет Гитлеру, что тот полез в Россию, совсем не подготовившись к ведению боевых действий при сибирских морозах. Но как раз в Сибирь (да и в зиму тоже) Гитлер соваться ничуть не собирался! План предполагал быстрый разгром Советской армии до начала холодов и завершение войны с выходом на линию «А-А» (Архангельск — Астрахань). Оставшихся русских (кроме тех, что потребуются для обслуживания рейха) предполагалось загнать за Волгу и Урал, после чего бросить главные силы на Британию.

Кстати, тоже типично для советской оптики: Гитлер-де мечтал завоевать весь СССР вместе с его несметными богатствами и уничтожить советский народ… На самом деле СССР он в гробу видал — вместе с Сибирью, Сталиным, жидобольшевиками и славянами. Ему была нужна очищенная для немцев Восточная Европа до Волги. А все прочее отбросить и забыть — как материал второго сорта.