Джугафилия и советский статистический эпос - Дмитрий Орешкин

В сравнении со сталинскими нынешние времена не в пример мягче. Врут в основном не из страха, а за деньги. Которых, слава Богу, стало гораздо больше благодаря рыночной экономике. Хотя сама по себе агиографическая суть мейнстрима изменилась не слишком: словесного мусора все больше, он все скучнее. Однако присыпанная им материальная часть: падающие ракеты, урезанные пенсии, смертельные алкогольные суррогаты, взрывы, пожары, сжимающаяся «сфера влияния», демографическая убыль, падающий рубль и отстающая экономика — все равно выпирает на поверхность. Сказки тоже старятся — и вера вместе с ними.

Вера и убеждение

Пора разделить еще два понятия: очевидность и правдоподобность. О правдоподобностях написал целую книгу замечательный математик Джордж Пойа^[25], который попытался разработать механизм их количественной оценки. Получилось не очень хорошо, ибо, как объясняет сам автор, правдоподобность в отличие от вероятности не есть объективное свойство события, она зависит от устройства воспринимающих информацию мозгов. Проще говоря, вероятность выпадения орла или решки при подбрасывании монеты равна 0,5 что в Гарвардском университете, что в ставке кочевников на краю пустыни Гоби. А вот правдоподобность утверждения о том, что чума нападает на людей благодаря колдовству черных шаманов, в этих двух социокультурных средах будет сильно различаться. Поэтому математический аппарат, разработанный Пойа, не обладает свойством универсальности и всякий раз нуждается в эмпирической перенастройке при переходе от социума к социуму. Возможно, с развитием математики больших данных соображения Пойа окажутся более востребованными и с помощью его соображений удастся расклассифицировать человечество на ряд нечетких множеств, для которых актуальны разные правдоподобности. В любом случае это уже не та взаимно однозначная зависимость между функцией и аргументом, которая считалась признаком научного мышления в эпоху К. Маркса. Современная наука предпочитает формулировать свои оценки в стиле «хайли лайкли» — чем вызывает приступы гомерического веселья у патриотов СССР с мозгами, застрявшими в позапрошлом веке.

На самом деле система восприятия за последние два-три поколения сильно поменялась. Несгибаемость марксистских мифологем режет ухо как анахронизм. Поменялся сам язык, формулировки постулатов стали гибче. То же самое происходит и с религиозными догмами. Но, разумеется, не везде. Российский идеократический реванш движется в противоходе, напористо возрождая черно-белый советский дизайн.

Если утверждение выглядит недостаточно правдоподобным, его можно усилить двумя основными способами. Провести больше экспериментов, найти новые факты и на эмпирических данных показать, что закономерность устойчиво повторяется. Это долго, трудно и далеко не всегда дает желаемый результат. Поэтому силен соблазн более простого решения: устранить альтернативные объяснения и провозгласить свое единственно верным. Чем примитивнее социокультурная среда, тем плодотворнее подобный подход. Чтобы он сохранял эффективность, приходится систематически повторять мероприятия по упрощению среды. В СССР это называлось «чистками» — не только применительно к сомнительному племени историков.

Самый же надежный (и самый разрушительный) способ — просто уничтожить оппонента, подвергнув того анафеме, остракизму или физической казни. Сжечь на костре, сослать в Сибирь, заставить публично каяться. В этом русле действовал акад. Т.Д. Лысенко, когда на знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 г., посвященной разгрому космополитической теории хромосомной наследственности, свое завершающее слово 7 августа начал так: