Самсон - Маша Сандлер

— Ах! Ты! Дрянь! Вонючая! Скотина! — приговаривал он при всяком ударе. Медведь не пытался ему сопротивляться, осел на пол, втянув голову в плечи и как-то обыденно, привычно подставляя под удары спину.

Маша, вся в слезах, выпрыгнула в коридор, по которому к нам уже мчались и Алёна Алексеевна, и Вилли.

— Ёжик, Евсевий Никитенко! Что тут происходит? — От возмущения глаза у Алёны стали огромными, как блюдца. Она едва не фыркала на меня.

— Зачем же ты это сделала? — спросил я у Маши обречённо. — Отстегнула фиксаторы.

Маша стёрла слёзы с лица, шмыгнула носом и сказала, но не мне, а Алёне:

— Ничего я такого не делала. Он сам вырвался.

— Нет, я видел… — начал я, но осёкся, остановленный её жёстким взглядом.

— Ты в порядке, не ранена? — спросил растрёпанный, не похожий на себя Вилли.

— Бок болит, — ответила Маша и взялась руками за больное место. — Он меня здорово швырнул, рычал и скалился. Думала, мне конец.

— Так, вы двое, в мой кабинет, заодно осмотрю твой бок, — скомандовала Алёна. — И, Сава, хватит, — сказала она технику, который всё время нашего разговора продолжал колотить медведя. — Повредишь ему что-нибудь важное, мне потом от Медузы достанется.

— Есть. Док, — раздельно, едва переводя дыхание, ответил Сава. — Зафиксирую его только.

Я оглянулся на дверь бокса, прежде чем пойти за Алёной. Сава пристёгивал зверя к кушетке, плотно натягивая фиксаторы. И я почувствовал… Да, именно в тот момент я понял.

Всё, что происходило в последние часы, было неправильно: я не должен был приводить Машу в блок, не должен был показывать ей и близнецам оборотней, Маша не должна была освобождать медведя, а она, я был готов поклясться, сделала именно это. Медведь не должен был говорить, а он повторил за мной «нет» — в этом тоже не было сомнений! Но самое неправильное было вот что: его наказывали за то, чего он не делал. Просто переложили на него нашу, человеческую, вину, исколотили дубиной и приковали к кушетке как минимум до вечера, пока Саву не сменит Пётр Симеонович.

Всё это, сумбурно, но честно, я и попытался изложить Алёне Алексеевне. Она прямо сделалась не похожа сама на себя, строгая такая, допрашивала нас с Машей, как полицейский какой.

И самое странное: хотя я говорил чистую правду, она мне не поверила. Из-за того, что Маша Цейхман говорила совсем другое. Что она пришла в обед и уговорила меня показать ей зверей, что медведь, когда мы вошли к нему, вырвался и набросился на неё, а я не смог включить шокер, и конечно, медведь ничего не говорил, а только скалился и рычал.

Я смотрел на неё, Машу Цейхман, свою лучшую подругу с детского сада, на её упрямо сведённые прямые брови, жёсткий рот и острые, чужие глаза, и не узнавал.

— Всё ясно, — сказала Алёна, когда Маша закончила. — Я составлю докладную руководству по всей форме. Решать будут наверху, и не думайте, что вам эта выходка сойдёт с рук. А ты, Никитенко, отстранён до этого решения от работы с животными. Проще говоря, сдай элключ и не показывайся даже рядом с блоком.

Я достал из кармана карточку элключа — она дрожала у меня в пальцах — и положил на стол Алёны Алексеевны.

— Всё, свободен, — сказала она. — Мне ещё надо осмотреть Цейхман.

Я кивнул и побрёл к выходу, но у самой двери остановился.

— Алёна Алексеевна, — попросил я, стараясь говорить как можно спокойнее, — пусть Сава не оставляет медведя связанным на ночь, пусть не забудет освободить. Он правда ничего не сделал…

— Вот уж что не твоего ума дело, Никитенко, — ответила Алёна, хмурясь. Но потом всё-таки добавила чуть мягче: — Я прослежу, иди, Ёжик.

И я ушёл.

Глава 5. Пётр Симеонович

Началось тяжкое для меня время. Первые два дня своего отстранения я пролежал ничком на кровати, точно больной, вставая только для того, чтобы напиться. Вилли в самый первый день попытался меня расшевелить.

— Спасибо, — сказал он, вернувшись после рабочего дня в общежитие, — что не выдал нас с близнецами. Ведь мы тоже нарушили правила.

— Надеюсь, — ответил я, — ты не стал рассказывать своей обожаемой Алёне всю правду.

— Не стал, — грустно согласился он. — Но ведь всё это только подтверждает, что правила не стоит нарушать, что они придуманы не зря. Хорошо ещё, что Маша отделалась синяком на боку, а ведь зверь мог её сильно поранить.

От возмущения я даже поднялся и сел на кровати.

— Послушай, Ви, — сказал я, — можешь меня считать дураком, но всё было не так, как рассказывает всем Цейхман. Не знаю, что на неё нашло, но она сама отстегнула фиксаторы и освободила его, и потом к нему лезла, теперь-то я это понял, словно хотела его… спровоцировать.

И подробно рассказал Вилли, как всё было на самом деле.

По его лицу я старался угадать, поверит ли он мне. Мне вдруг стало страшно, что не поверит, — тогда минус ещё один друг, тогда я останусь совсем-совсем один.

Вилли выслушал не перебивая, даже когда я рассказал уж совсем невероятное про то, что медведь разговаривал. Потом он молчал почти минуту, а я тоже молчал и ждал.

И наконец он сказал:

— Быть может, ей в самом деле стало его жалко…

Я едва не расплакался от благодарности. Да, Ви деликатно обошёл проблему говорящего животного, но очевидно поверил мне во всём остальном.

— Не знаю, — ответил я и снова с облегчением плюхнулся на кровать. — Может быть, да только эта лгунья меня больше не интересует. Всё, умерла для меня совсем.

Вилли не стал ничего отвечать на это заявление, только снова тяжело вздохнул и отправился ставить чайник.

На самом деле я только храбрился, говоря, что Маша теперь меня совсем не интересует. Интересовала, и ещё как! Лёжа в кровати, я только и делал, что мучительно перебирал в голове всю последовательность действий, все сказанные слова, силясь понять — почему? Пожалела медведя? Маша Цейхман единственная из нас всех не отворачивалась, когда в классе демонстрировали препарацию лягушки или записи старых, ещё прошлого века, опытов на обезьянах. Маша Цейхман считала, что ради науки можно и даже нужно пожертвовать своими эмоциями, и строже других относилась к психологическому переносу: когда сердобольный человек приписывает животным свои возможные страдания.

Эх, нечего и говорить!

Но даже если поверить, что она в самом деле допустила такую слабость, то почему же солгала потом? Ведь дело уже было сделано, зверь едва не вырвался, нас поймали