Солнце в зените - Шэрон Кей Пенман

Глаза Эдварда посветлели от внутреннего язвительного смеха: 'Ты все выдержишь, черт тебя побери, выдержишь'.

Он наклонился, поднимая со скамьи плащ. Тот пребывал в гораздо более сносном состоянии, чем у брата. Эдвард не разделял сомнений Ричарда в принятии щедрости Грютхюзе.

'А сейчас забирай эту терпеливую и прелестную проказницу в постель и на несколько часов постарайся забыть об Уорвике, братце Джордже и маленькой кузине, на которой должен был жениться'.

Ричард различил смутную просьбу о прощении в только что произнесенном пожелании, подразумеваемое невысказанное сожаление. Он улыбнулся.

'Идите с Богом, мой сеньор'.

Глава двадцать первая

Эйр,Бургундия. Январь 1471 года.

Филиппу де Коммину, лорду-канцлеру Бургундии исполнилось лишь 25 лет, но никто не пользовался большим, чем он уважением и доверием человека, известного и близким, и врагам под именем Карла Смелого. Филипп ценился как доверенное лицо, проницательный советник, опытный и талантливый дипломат. Когда он в прошлом декабре поменял свою точку зрения и убедил Карла встретиться со свояком Йорком, его сеньор прислушался и пересмотрел ранее занимаемую позицию. 26 декабря герцог Бургундский предложил Эдварду увидеться в начале января в Эйре, что в Артуа.

Ни Карл, ни Филипп до Эйра ни разу не общались с Эдвардом, хотя оба уже имели предвзятые представления о том, каким он может оказаться, этот сдающийся на милость удовольствиям Плантагенет, прославившийся подвигами в спальне также широко, как и подвигами на поле брани. Карл, ошеломляющий двор странной убежденностью, что муж должен хранить верность жене, приготовился с первого взгляда почувствовать отторжение от английского изгнанника. Филипп, ставящий дисциплину превыше всех других качеств, равно был уверен, что обнаружит мало приятного в снисходительном к собственной персоне и высокомерном принце, лишившемся прав на трон из-за недостатка внимания.

Пока его господин и йоркистский король обменивались осторожными любезностями, Филипп воспользовался шансом присмотреться к противнику. Эдвард Плантагенет считался привлекательнейшим мужчиной, когда-либо удостаивавшим присутствием английский трон, и де Коммин склонялся к согласию с подобной оценкой. Эдвард Йорк обладал звучным голосом, замечательно правильными чертами лица, глазами голубизны, редко встречающейся вне окрестностей Дублина, и золотистыми волосами, обычными для членов семьи Плантагенетов, начиная с их первого представителя, Генриха Второго (Генриха, сына императрицы), предъявившего права на корону в 1154 году. Если физические характеристики и соотносились с поведением данного мужчины, то его репутация пока подходила ему плохо. Филипп поймал себя на внимательном изучении англичанина в поисках ключей к характеру человека, который не был тем, каким представлял себе изгнанного короля де Коммин.

Филипп мало заботился о судьбах английского королевского дома. Он не принимал участия в династической дуэли между Йорками и Ланкастерами. Де Коммин знал, Гарри Ланкастер был дурачком, и, до настоящего момента, у канцлера имелось мало причин оценивать намного выше Эдварда Йорка. Во время его поисков убежища в Бургундии Филипп разделял раздражение своего монарха неожиданным развитием событий. Согласно с просьбой Карла, де Коммин в октябре навестил Кале, стараясь сгладить ущерб, нанесенный продолжающимся пребыванием Эдварда в стране. Поездка стала для него откровением.

Канцлер гордился своим ориентированным на выгоду, беспристрастным подходом к искусству управления государством. Он часто желал, чтобы его твердолобый неистовый герцог имел больше общего с их смертельным недругом, расчетливым королем Франции. Однако, де Коммина поразила циничная скорость, с какой Кале принял в объятия Медведя у Обточенного Кола.

Обедая с лордом Уэнлоком и другими английскими лордами из Кале, Филипп ошеломленно слушал, как все присутствующие оскорбляют Эдварда Йорка в самых уничижительных, из только вообразимых, выражениях. Де Коммин посчитал, что не совсем относится к разряду абсолютных реалистов, куда зачислял себя ранее. Филипп искренне поразился готовности Уорвика пожертвовать дочерью ради политической выгоды, но сейчас смущался, глядя с презрением на островитян, поспешивших отбросить Йорка и взять на его место Ланкастера. Чувство морального превосходства, тем не менее, не мешало бургундскому канцлеру серьезно уверять Уэнлока с товарищами, что беспокойный Эдвард мертв.

Таким образом выигрывалось время для его герцога и его страны, какой бы мимолетной не была отсрочка. Раньше или позже, Филиппу и Карлу пришлось бы идти на сделку с Францией. Де Коммин прекрасно сознавал, что война - неизбежна. Без ответа пока оставался вопрос, возможно ли предотвратить франко-английский союз, направленный против Бургундии, и на эту тему у Филиппа с каждым днем росли пессимистичные прогнозы.

С середины декабря французские посланники совещались в Лондоне с Уорвиком. Ходили смутные слухи, хоть и пока неподтвержденные, что французский король искушает всемогущего графа обещанием фламандских земель в качестве доли Творца королей в добыче, полученной от войны с Бургундией. И с такими зловещими предвестниками, носящимися в воздухе, Филипп считал настоящее время, пригодным для переосмысления всех находящихся в распоряжении вариантов, один из которых, несомненно, воплощался в человеке, сидевшим напротив него за столом.

'Я много слышал о лорде-канцлере своего бургундского зятя, более, чем достаточно, чтобы растревожить мое любопытство, месье де Коммин', - произнес вариант Филиппа, и де Коммин принял комплимент, если он был таковым на самом деле, родом невинной шутки.

Английский неприятно покоробил ухо, и канцлер ощутил мгновенное раздражение герцогом, настоявшим, чтобы встреча проводилась на родном языке гостя. Эдвард говорил по-французски, как всякий знатный англичанин, и они могли бы также легко беседовать на языке, намного более близком Филиппу. Но Карл, владевший французским, фламандским, английским, латынью и немного итальянским, гордился свободной английской речью и никогда не мог сопротивляться возможности похвалиться лингвистическими способностями.

Карл наклонился вперед. Он презирал утонченность, как другие - лень или скупость. 'Поведайте мне, мой друг Йорк, почему я должен помогать вам? Почему я должен рисковать притягиванием к себе враждебности человека, управляющего Англией, из-за человека, за чьим именем не стоит ни су, ни воина?'

Филипп сморщился, когда же его сеньор научится проводить тонкую грань между смелостью и оскорблением? Однако Эдвард не выглядел задетым. Наоборот, он словно бы сильнее заинтересовался.