Святилище - Кейт Мосс

Пятница, 23 октября 1891

На следующее утро Леони проснулась с той же мыслью, что и засыпала, — о Викторе Константе.

Ей хотелось подставить лицо свежему воздуху, и, быстро одевшись, она вышла в раннее утро. Повсюду были следы, оставленные вчерашней бурей. Сломанные ветви, листья, закрученные вихрями воздуха. Теперь же все было тихо, и небо розовело ясным рассветом. Только вдали, над Пиренеями, серая гряда грозовых облаков предвещала новую непогоду.

Леони повернула к озеру, постояла немного на мыске над покрытой рябью водой и медленно пошла по лужайке к дому. Подол ее платья блестел от росы. Ноги почти не оставляли следов на мокрой траве. Она вошла в переднюю дверь, оставшуюся открытой, когда она тихонько выскальзывала на улицу. В холле она потопала ногами по мохнатому коврику для ног. Потом откинула с лица капюшон, расстегнула пряжку и повесила плащ на крюк, где он всегда висел.

Проходя по черно-красным плиткам в столовую, она подумала, что лучше бы Анатоль еще не спускался к завтраку. Несмотря на тревогу за здоровье Изольды, Леони все еще дулась из-за преждевременного и внезапного отъезда из Каркассона, и ей трудно было бы вежливо держаться с братом. Открыв дверь, она увидела, что в комнате никого нет, кроме служанки, ставившей эмалированный кофейник с красно-синим узором на металлический треножник посреди стола.

Мариета присела в легком реверансе.

— Мадомазела!

— Доброе утро!

Леони обошла стол и заняла свое обычное место лицом к двери.

Одна мысль не давала ей покоя. Если в Каркассоне буря не улеглась, то хозяин отеля не сможет передать Виктору Константу письмо на площади Гамбетты. Или концерт просто отменят из-за проливного дождя. Она ничего не могла исправить и выходила из себя, понимая, что никак нельзя узнать, получил ли мсье Констант ее послание.

«Разве что он захочет сам мне написать…»

Она вздохнула и развернула салфетку.

— Мой брат уже спускался, Мариета?

— Нет, мадомазела. Вы первая.

— А тетя? Она оправилась после вчерашнего?

Мариета помолчала, потом, таинственно понизив голос, проговорила:

— Вы разве не знаете, мадомазела? Мадаме ночью стало так плохо, что сеньеру Анатолю пришлось послать в город за доктором.

— Как? — ахнула Леони. — Я и думать не думала! Надо пойти к ней.

— Лучше ее не тревожить, — поспешно остановила ее Мариета. — Всего полчаса назад мадама уснула как младенец.

Леони снова опустилась на стул.

— Ну а что сказал доктор? — спросила она. — Это ведь доктор Габиньо был?

Мариета кивнула.

— Сказал, что мадама простыла, и простуда может перейти во что-нибудь похуже. Он дал ей порошок от лихорадки. Он, и ваш брат тоже, пробыли с ней всю ночь.

— Какой же теперь диагноз?

— Это вам надо спросить сеньера Анатоля, мадомазела. Доктор говорил с ним наедине.

Леони чувствовала себя ужасно. Она винила себя за прежние недобрые мысли и за то, что проспала всю ночь, даже не зная, какая в доме беда. Внутри у нее все сжалось в комок. Она подумала, что не сможет протолкнуть в себя ни крошки еды.

Однако, когда Мариета вернулась с подносом и поставила перед ней тарелку соленого горного бекона, свежие яйца и теплый белый хлеб с валиком свежесбитого масла, она почувствовала, что, пожалуй, сможет немножко поесть.

Она ела молча, а мысли ее прыгали как рыбки, выброшенные волной на берег, — от беспокойства за тетю к более приятным воспоминаниям о мсье Константе, и вновь к Изольде.

Она услышала шаги в холле, отбросила салфетку на стол, вскочила и выбежала к двери, столкнувшись лицом к лицу с Анатолем.

Он был бледен, под глазами от бессонницы пролегли черные тени, как след измазанных в чернилах пальцев.

— Прости меня, Анатоль, мне только сейчас сказали. Мариета думает, что лучше дать тете Изольде выспаться и не тревожить ее. Доктор утром вернется? Да?

Как ни измучен был Анатоль, он улыбнулся и вскинул руку, чтобы остановить поток вопросов.

— Успокойся, — сказал он, обнимая сестру за плечи. — Худшее уже позади.

— Но…

— Изольда поправится. Габиньо был великолепен. Дал ей какое-то снотворное. Она еще слаба, но жар спал. Несколько дней покоя, и все пройдет.

Леони расплакалась и сама поразилась такому всплеску чувств. Она и не замечала до сих пор, как привязалась к своей тихой ласковой тете.

— Ну-ну, малышка, — ласково утешал ее брат. — Не о чем плакать. Все будет хорошо. Не надо так огорчаться.