В дебрях Индии - Луи Жаколио

— На свете есть только один Рудра! — с гордостью воскликнул индус.

— В таком случае довольно, — сказал Барбассон, — единственный экземпляр, можно сказать… беру назад свой комплимент.

— Какое же средство? — с нетерпением прервал его Сердар.

— Очень простое, повторяю, — продолжал индус, пристально всматриваясь в Барбассона (индусы мало понимают шутки), — вооружитесь хорошенько и отправляйтесь туда сегодня же вечером; спрячьтесь в развалинах… Надеюсь, вы не дадите уйти Максвеллу и его двум спутникам… Я свистну три раза, и когда появится Кишнайя, думая, что это свисток офицера, мы схватим его и, приставив ему нож к горлу, прикажем провести нас к пленникам, которых немедленно освободим.

Только утопающий; который внезапно обнаруживает спасительную руку, испытывает радость, равную той, какая наполнила вдруг сердце Сердара; реакция была так сильна, так неожиданна, что глаза его наполнились слезами и он несколько минут не мог произнести ни одного слова. Однако все поняли, что это были слезы радости.

— Не само ли небо послало тебе внушение, мой милый Анандраен, — сказал Сердар, пожимая последнему руку, — и ты привел нам такого союзника?

— Черт возьми! — воскликнул Барбассон с некоторым оттенком зависти. — Говорил же я вам, что эти мерзавцы тхуги не ушли из развалин!

В эту минуту вбежал Сами, еле переводя дыхание.

— Господин, — сказал он Сердару, — я был сейчас на верхушке баобаба и слышал целый разговор. Англичанин говорил тхугу «God bless me! Настоящая чертова дыра эта долина, но ба! Мы спустим лестницы». И потом он стал говорить, что заставит сто человек спуститься вниз, а весь остальной батальон разместить со стороны озера и заставить охранять выход…

— Хорошо, Сами! Очень хорошо, кончай!

— Я не слушал больше, я думал, что важнее дать знать сюда… но если хочешь, я вернусь туда…

— Бесполезно, дитя мое! — отвечал Сердар. — Мы знаем уже достаточно, а теперь, господа, берите карабины и постараемся не выпустить их. Мы спрячемся в небольшом пальмовом лесу, который находится у лощины, и если сами они не заставят нас принять крутые меры, то приведем их целыми и невредимыми в Нухурмур. Надо оставить их всех пока в живых, если только окажется возможным. Я хочу передать этих негодяев нашему судебному трибуналу в Нухурмуре.

Сердар произнес эти слова со странной и несвойственной ему улыбкой; глаза его, обычно добрые, блеснули при этом металлическим блеском, придав его лицу выражение ненависти и жестокости, которое никогда еще не видели у него.

Когда маленький отряд вышел из пещеры, направляясь Под руководством Сердара к тому месту, где он должен был сесть в засаду, последний заметил, что Рудра безоружен, и спросил его, не забыл ли он взять с собой карабин.

— У меня его нет, — отвечал индус со вздохом, — оружие белых слишком дорого для нас, туземцев.

— Позвольте мне, Сердар, предложить ему вот это, — сказал Барбассон, передавая индусу прекрасный американский карабин Кольта. — Это мой, и я прошу принять его в память о неоценимых услугах, оказанных нам.

— Все это хорошо, Барбассон, но как же вы…

— Я возьму себе карабин бедного Барнета; он будет напоминать мне о превосходном друге, которого я потерял.

Получив подарок, представлявший для него необыкновенную ценность, индус запрыгал от радости, как ребенок. Никогда за всю бытность свою следопытом и собирателем корицы, — два ремесла, доставлявшие ему пропитание, — не смел он даже и во сне мечтать о таком оружии.

В ожидании врагов они разместились по три с каждой стороны дороги, на расстоянии четырех метров друг от друга, чтобы иметь возможность задержать Максвелла и его двух тхугов, преградив им путь своими карабинами. Не успели они занять свои места, как выше над ними послышался разговор; это был Максвелл, который излагал своим спутникам план на завтрашний день.

— Слушайте! — сказал Сердар шепотом.

Все поспешно скрылись за пальмами. Барбассон взял на себя руководящую роль, мотивируя свой смелый план желанием избежать напрасной траты зарядов. Все с удовольствием согласились на его предложение. Когда Максвелл и оба тхуга дошли до середины группы, все карабины моментально опустились по команде Барбассона — гоп! — и окружили их железным крутом, готовым каждую минуту осыпать их выстрелами.

Вслед за этим на дорогу выступил Барбассон. Максвелл и его спутники едва не опрокинулись навзничь, так были они поражены непредвиденным нападением.

— Добрый день, джентльмен! — начал провансалец, обращаясь к офицеру. — Рад видеть вас в моем государстве. Ни шагу назад! Оставайтесь там, где стоите. Вы видите эти маленькие жестяные трубочки, которые так походят на трубки органа… Они могут сами по себе двинуться на вас, к великому моему сожалению.

Максвелл, столь же трусливый, сколь и жестокий, дрожал всем телом, как лист, колеблемый ветром, и был бледен, как лондонское солнце в самый разгар лета.

— Что значит эта шутка? — спросил презренный трус.

— Шутка, синьор Максвелл? Как мало вы знакомы с моим характером! Спросите джентльменов, которые наслаждаются свежим воздухом позади этих пальм; они знают, что я никогда не шучу.

Услышав, что его называют настоящим его именем, убийца женщин задрожал еще сильнее, придя к заключению, что засада эта сделана ради него, и поняв, что он погиб.

— Взгляните на мое лицо, любезный лорд, — продолжал Барбассон. — Может быть, у меня нет одного глаза? Ну же, отвечайте, любезнейший милорд, или мы начнем серьезно сердиться.

Несчастный, не понимая, к чему ведет эта матросская шутка, отвечал «нет» сдавленным от ужаса голосом, стуча зубами.

— Так вот-с, — продолжал провансалец торжествующим голосом, — вы видите, что я никогда не шучу, ибо всякий раз, когда это со мной случается, я теряю один глаз.

И, довольный своей морской остротой, он прибавил:

— Давно, мой друг, горю я желанием познакомиться с вами. Когда вы избивали жителей Чинсуры, я говорил себе: «Хорошо он работает, мой милый Максвелл! Поставят перед ним две-три тысячи мужчин, женщин и детей, и не успеешь слова сказать никого уж и нет!» Когда мне рассказали о ваших удалых подвигах в Лакхнау, о двухстах женщинах, утопленных в озере вместе с детьми, я воскликнул: «Черт возьми! Что за хитрая бестия этот Максвелл моего сердца; другой на его месте оставил бы детей, а он поди ж ты! В воду карапузов!» Наконец, когда мой друг Рама-Модели — он здесь, слева, большого роста, всмотритесь в него хорошенько, вам еще ближе придется познакомиться — сообщил мне, что ты расстрелял его отца в числе пяти-шестисот других стариков и такого же количества женщин, не считая детей… О! Тогда я не выдержал и сказал: «Да неужели я никогда не увижу его этого душку Максвелла? Божественного Максвелла! Милого Максвелла! Нет, Барбассон, тебе необходимо познакомиться с ним!» Барбассон — это мое имя. Мариус Барбассон, законный и единственный сын Цезаря-Гектора Барбассона, родившийся в Марселе, Буш-дю-Рон; нос не орлиный, средний рост, как утверждают эти шутники парижане… Итак, мой любезный, остроумный капитан Максвелл, отрада души моей…