Сердце проклятого - Ян Валетов

— Но сомнение все же родилось?

— Не я придумал систему, Ави. Не я придумал двойных агентов. Не я писал инструкции. Но именно я рассказываю сейчас тебе о том, что Рувим вне подозрений…

Дихтер помолчал. В конце концов, Горский был абсолютно прав по поводу инструкций и системы. Ни один сигнал никогда не пропускали мимо ушей. В Израиле для контрразведки не было священных коров. Это правило написано кровью.

— Ты знал, что я пытался ему помочь?

— Естественно. В этот момент я уже разбирался с тайм-лайн и видел, что концы не сходятся с концами. Для того, чтобы совершать то, в чем Шагровского и бин Тарик пытались обвинить, им нужно было раздвоиться или растроиться. На протяжении последней недели племянник профессора и ассистентка Рувима не покидали экспедицию. Мы подняли историю телефонных звонков на ближней к Мецаде «соте» и легко вычислили тех, кто выезжал из крепости. Ни Шагровского, ни бин Тарик среди них нет. Их телефоны постоянно работали на этой базовой станции. Мы опознали человека, которого нашли в пустыне под Эйлатом…

— Того, что плавал в кислоте?

— Да. Потом еще четверых, которых убили позже. Все они оказались принадлежащими к разным группам в Хамас. Не проверенные подельники, не специалисты, а такой вот винегрет из случайных людей. Тебе не кажется, что это не похоже на обычный почерк арабских экстремистов? Смертник — это понятно, с такой тактикой мы сталкиваемся все время. Но они никогда не зачищают концы так — у террористов, как и у нас, каждый боеспособный человек на счету. Один погиб при взрыве, а ведь мог легко покинуть подземный паркинг со своим коллегой. Коллегу потом растворяют в кислоте — найди мы его на час позже, и опознавание по ДНК было бы невозможно! Но и этого мало — заказчики уничтожают команду зачистки! Почему же они так легко пожертвовали своими товарищами?

— Ты сказал — заказчики?

— Да. Ты услышал правильно, Ави.

— То есть — это не арабская проблема? Дело не политическое?

— Никоим образом. Это кто-то со стороны. Хотя, я уверен, его превратят в политическое в ближайшие дни. Ну, как же не использовать такую акцию устрашения? Обязательно найдутся охотники. И у них…

Горский подумал: говорить — не говорить, но все-таки добавил:

— И у нас…

— Ты сможешь вычислить заказчика? — спросил Дихтер.

— Или смогу или не смогу, — отозвался Горский. — Время покажет. Пока что радостных новостей две. Первая — ты можешь попросить директора оказать помощь Кацу совершенно открыто…

Дихтер усмехнулся. Умен, чрезвычайно умен, но ведь ребенок! Чистый ребенок!

— И вторая хорошая новость — я знаю, где искать того, кто организовал все эти танцы с диском… Но он не главная фигура — просто высококлассный хакер, который работает на заказ.

— И ты полагаешь, что он кого-то знает?

— Это уже не моя работа, Ави. Это уже работа оперативников.

— Ты доложил наверх?

— За минуту до того, как позвонил тебе. Сейчас работаем над его адресом в реале. Думаю еще минут двадцать-тридцать у него есть, но не более. Потом он — наша добыча! Если через этого доморощенного гения еще и идет координация все операции, то мы здорово облегчим жизнь Рувиму и компании.

— Спасибо, Вадим, — искренне поблагодарил Горского Дихтер. — Ты будешь в курсе дела?

— Конечно. Всю электронику этого типа привезут ко мне. Уж не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы вскрыть все тайнички, но не думаю, что слишком много…

— А самого типа привезут?

— Зачем он мне? — спросил Горский с неподдельным удивлением. — Ногти рвать я не умею, для этого у нас другой отдел есть, а смотреть на него… так он мне неинтересен совсем.

— Если будет что-то новое, позвонишь?

— Позвоню. Слушай, Ави… А зачем ты летишь в Хайфу? Там и без тебя народу будет достаточно. Это уже давно не твой уровень решения вопросов. Распорядишься — и все сделают!

— Видишь ли, Вадим, — голос Дихтера в наушниках телефона звучал спокойно, — много лет назад, когда Египтянин еще не был профессором Кацем, а я был не политиком, а солдатом, Саерет Маткаль проводил одну операцию. Важную. И не щелкай клавиатурой, ты ничего по этому делу не найдешь еще лет двадцать, а, может быть, и никогда не найдешь. И вот, в ходе операции произошло… В общем, кое-кто облажался, чужая служба безопасности накрыла меня с уликами, и я уже готовился к тому, что с меня сдерут кожу живьем… А у Египтянина был приказ не светиться, а выполнить работу и уж потом, если меня не нарежут на дольки, заниматься спасательной операцией. Так вот… Он поменял очередность исполнения приказов, и потому я сейчас с тобой разговариваю.

— И подробностей не будет?

— Зачем тебе подробности, Вадим?

Горский засмеялся.

— Вот возьму и раздобуду! На спор! Но одно могу сказать уже сейчас: хорошо, когда тебе обязан жизнью министр внутренней безопасности…

— Бывший министр.

— Да хотя б и бывший! Все равно — хорошо!

Израиль. Хайфа

Наши дни

— Просыпайтесь, профессор! Мы приехали.

— А я уже давно не сплю…

Арин усмехнулась.

— Ну, да… Тогда храпел кто-то другой!

Рувим потрогал все еще распухший, синеватый нос и поморщился.

— Дождался! Ты первая женщина, Арин, которая говорит, что я ночью храплю. Кажется, мне все-таки сломали перегородку!

Он коснулся ладонью лба племянника.

— Как ты, Валентин? Жара нет. Болит?

Шагровский облизал пересохшие губы и покачал головой.

— Воды дайте.

После укола и беспокойного сна на заднем сидении выглядел он хуже, чем вечером, когда покинул госпиталь.

Валентин сделал несколько глотков подслащенной воды и откашлялся.

— Не то, чтобы болит. Все ноет. Будто бы у меня внутри кариесный зуб.

— Дай-ка я погляжу… — приказал Кац. — Арин, дай мне шприц.

Повязка была желтоватой, но сухой. Профессор принюхался. Запаха гнили не было, но шов под бинтами выглядел неважно — покрасневший, налитой.

Рувим обработал рану антисептиком, снова закрепил повязку полосками подсохшего пластыря и ловко кольнул Шагровского в живот.

— Жить будешь. Но как только все утихнет, я отдам тебя врачам.

— Все так плохо? — спросил Шагровский.

— Ну, отпевать тебя рановато, еще побегаешь, но с нею, — он указал подбородком в сторону девушки, — на танцы сегодня вечером я бы тебя не пустил. Сколько у нас еще уколов с собой, Арин?

— Три.

— Значит, — констатировал профессор, — на сегодняшний вечер и на завтрашний день. Дать обезболивающее?