Охота полуночника - Ричард Зимлер

Она зашла в дом, переваливаясь, как утка, и тут же вышла с бело-коричневым кувшином, в котором плескалось с пинту зеленоватой жидкости.

— Выпей это, — протянула она мне кувшин. Я спросил, что это такое, но она отрезала: — Просто выпей, и все. Не отрава. Или хочешь просто стоять, сложив ручки, и ждать? Каролина Голд будет не против, если ты дождешься, пока ее проклятье поселится в тебе.

Я поднес зелье к губам. Оно было кислым. Старуха фыркнула, видя мою нерешительность.

— Упрямство давно взяло тебя в плен, дитя. Здесь просто лимон с мятой, и еще кой-какие штучки. Никакое заклятье не попрет против моего зелья, если уж оно за тебя возьмется.

Оно было подслащенным, и в него явно добавили перец, потому что горло обожгло огнем.

— Ну что, не так уж и страшно, мистер Джон, а?

— В своем роде очень неплохо, — из вежливости прохрипел я.

Я заметил, что она назвала меня по имени, но старуха огрызнулась:

— Это не твое дело!

Потом схватила меня за руку и четыре раза повернула, бормоча что-то себе под нос, кажется, на каком-то африканском наречии. Потом заставила меня согнуться перед ней и сильно нажала пальцем на лоб. Позже я обнаружил прилипшую ко лбу золу.

— У тебя неудачи, мистер Джон? — спросила она, искоса поглядывая на меня. — Потому что выглядишь ты, как чертов неудачник.

Я поведал ей, что со мной случилось в невольничьем загоне, а это, в свою очередь, повлекло за собой историю моих поисков Полуночника. Когда я замолчал, она облизнулась с таким видом, словно пробует что-то очень вкусное, и протянула:

— Ты его найдешь. В этом я уверена.

Я спросил, почему, и она ответила:

— Да потому что есть в тебе эдакое. Ты уж не сдашься.

— А если Полуночник давно умер?

— Вот что я тебе скажу, мистер Джон. Люди находят то, что должны найти, если ты понимаешь, что я имею в виду. Так уж жизнь устроена. — Она похлопала себя по животу и добавила: — Я тебе еще скажу, если не обидишься. Ты все делаешь неверно, дитя. Пошел спрашивать на Кинг-стрит и в этот кошмарный загон. Эти белые знать не знают, куда делся твой Полуночник, да и не хотят знать. Тебе сразу надо было спрашивать нас здесь.

— Вот этот ваш район… Что, ваши хозяева позволяют вам жить здесь за то, что вы заботитесь об их домах?

— Здесь живут свободные люди. Это Дно. — На мое недоумение она ответила: — Все просто, дитя. Некоторые из нас выкупили свободу. Другим ее дали хозяева.

— Как выкупили?

— Работая по воскресеньям.

— А этот ваш дом — это ваша собственность?

— Я купила его у квакеров. Только они нам и помогают.

— Так вы полностью свободны?

— Не знаю я ничего про полностью. У меня-то, понятное дело, все бумаги выправлены, но как я могу быть полностью свободна, если мои дети — нет? Ты знаешь хоть одну негритянскую мамашу, которая может быть свободна?

Она рассказала, что из троих ее детей только старший, Вильям, сумел избежать рабства. Он убежал в Бостон и работает там бондарем.

Она не видела его уже сорок три года, и не слышала о нем — пятнадцать. Младшие дети — девочка и младенец… мальчик — были проданы местному работорговцу, который увез их в Чарльстон.

— Сейчас уж, небось, в Новом Орлеане где-нибудь, — сказала она.

— Если вы не сумели их отыскать, каковы шансы, что я найду Полуночника?

— Ну-ка, послушай, мистер Джон. Белый, который помнит… — Она громко присвистнула и потрясла головой. — Белый, который помнит, — это могущественное создание. Теперь-то я вижу, что твой Полуночник — в тебе. Он вот где. И он защищает тебя от таких, как Каролина Голд, и прочего всякого. Я его хорошо вижу.

Я подумал о Полуночнике, который отдавал мне тепло своего тела, когда Гиена наслала на меня болезнь.

И тут она сказала то, чего я никогда не забуду:

— Не тревожься, мистер Джон. Полуночник оставил в тебе часть себя. И твое путешествие, чтобы отыскать его — святое. Так же точно, как если бы ты отправился в Иерусалим, чтобы повидаться с самим Иисусом.

Так и вышло, что я пошел по Дну, показывая его обитателям свой набросок. Жители, к которым я обращался, вели себя дружелюбно, но Полуночника никто не узнал. Распаренный и вспотевший, я вернулся к себе в пансион, ополоснулся и побрился.

Потом вздремнул и проснулся от назойливого жужжания мух, круживших у моей головы, словно выискивая дорогу в уши. Закатный свет на улице был каким-то неопределенным, то ли розовым, то ли золотым. Вскоре пробило восемь. Я лежал и думал — неужели мне в Америке все время будет так одиноко? Потом выпил оставшуюся в стакане воду и поплелся в таверну у порта в надежде, что прохладный ветерок вернет мне былую энергию. Возле магазина одежды на Принс-стрит ко мне подошли двое белых мужчин, старший был одет в красивую гофрированную рубашку. Младший, бледный, белокурый, с яркими голубыми глазами, был не старше двадцати, совсем юный.

— Вы, должно быть, Стюарт, — сказал уверенно старший.

Я с облегчением понял, что их, видимо, отправила ко мне Абигайль Мансон с какими-то сведениями о Полуночнике. Благодарно улыбнувшись, я ответил:

— Да, сэр, это именно я. А вы, должно быть, один из уважаемых братьев миссис Мансон?

Я протянул ему руку, но он не пожал ее.

— Вы уже собрались покинуть Александрию? — грубо спросил он.

— Нет, сэр, пока еще нет. А теперь прошу меня извинить… — и я прикоснулся к шляпе.

Старший протянул руку и остановил меня.

— Джим, тебе стоит им заняться, — приказал он младшему.

И Джим всадил кулачище мне в солнечное сплетение. Задохнувшись, я упал на колени. Сильный удар по затылку швырнул меня лицом в булыжники мостовой. Не знаю, сколько времени я провел без сознания, но помню, что приветливый белый джентльмен помог мне подняться. Нападавшие давно скрылись. Голова отчаянно болела, но я отказался считать себя больным и благодарил небо за то, что мне не нанесли более ощутимого урона.

Несмотря на головокружение, я все же дотащился до портовой таверны и осушил бутылку плохой мадеры, после чего, спотыкаясь, добрался до своего отеля в надежде, что сон прогонит прочь мысли о поражении.

Утром, все еще плохо себя чувствуя, я позавтракал хлебом и теплым молоком в ближайшей кофейне. Когда я вернулся назад, миссис Ван Зандт сообщила, что в саду меня дожидаются два посетителя.

— Один из них — черномазый, так что вам придется разговаривать с ним снаружи. Сожалею, но таковы мои правила. — И она одарила меня гневным взглядом.

В патио позади дома стоял широкоплечий чернокожий мужчина в красивом зеленом бархатном пиджаке. С ним беседовал приглушенным голосом пожилой белый, худой, одетый в поношенные льняные рубашку и брюки. Когда я подошел, они заулыбались, явно искренне обрадовавшись, что видят меня. У чернокожего не было мочки уха. А глаза походили на желтые луны. Он назвался Хассаром Морганом и крепко пожал мне руку. Белого звали Джон Комфорт.