Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

⠀⠀

⠀⠀

Глава 49

⠀⠀

Но ничего еще не закончилось. Волков видел, что герцога придется убеждать и убеждать, что его высочество все еще смотрит на него нехорошо, как человек, чье самолюбие уязвлено не на шутку. Курфюрст видит в нем дерзкого вассала, осмелившегося высокомерно вставать с оружием против людей герцога. И этой своей заносчивостью и дерзостью генерал, пренебрегая вассальной присягой, наносил немалый ущерб репутации его высочества. И этого, конечно, курфюрст просто так не спустит. Не сможет он забыть наглость вассала, который столько времени и слушать не хотел грозные окрики из Вильбурга. Так что этот суд продолжался, и до победы Волкову было весьма далеко. Ему нужно было ждать, придерживая свои немногие козыри. Поэтому он молча стоял пред очами своего сеньора и дожидался, пока еще один незнакомый человек герцога не спросит его:

— А кто дозволил вам убить безоружного человека, не в бою и не на поединке, а без суда, лишь злою волею своей, убить казнью? А потом еще порочить старый род отвратительным наветом?

Волков сразу догадался, о чем его спрашивают, но уточнил:

— Уж не про барона ли фон Деница вы говорите, добрый господин?

— Да, про этого несчастного человека, — заговорил прокурор, он, кажется, позабыл про этот случай, а тут оживился, когда ему напомнили. — Что это было, как вы посмели? Кто вообще дал вам право судить, право казнить или миловать?

Граф говорил это с пафосом и с нескрываемой неприязнью, придворный вельможа был убежден, что теперь-то кавалеру не отвертеться. Мало того что этот выскочка брал на себя смелость начинать войны и заключать мир, так он уже и вздумал решать, кому жить, а кому нет. И судит он не хамов, не разбойников, не мужиков, а благородных людей, самых благородных, тех, что не подсудны вовсе или подсудны лишь своим сеньорам. Этот человек, стоящий перед ним, покушался на исконное право герцога судить благородных людей.

— И что вы там стали говорить после того, как убили барона, что за слухи вы стали распространять про него? — продолжал граф Вильбург.

— Вы спросили, кто дал мне право судить благородных людей? Ну что ж, я отвечу вам… Право сие дал мне Господь.

— Господь? — Господин, который поднял этот вопрос, говорил едко и с насмешкой. — Теперь вы и Господа нашего привлекли себе в помощь?

— Может, того вы не знаете, добрый господин, — все так же спокойно продолжал кавалер, — но достоинство рыцарское дано мне нашей матерью церковью, и дано оно мне не за поклоны и не за пируэты на бальных паркетах, а за то, что уже не первый год жгу я ведьм и колдунов, рублю мертвецов оживших… Да, забыли вы, добрый господин, что я Рыцарь Божий и судить нелюдей — мой долг. И о том, чтобы я положил конец забавам кровавого зверя в тех местах, просил меня и прошлый епископ, и нынешний. Да нет, не просили они, они требовали, чтобы избавил я паству от зверя. Или не знаете вы, господин фон Вильбург, что южные земли Ребенрее долгие годы истязал лютый зверь?

Граф не удостоил его ответом, это не его тут судили, а кавалера.

И тогда кавалер продолжил:

— С самых первых дней я искал того зверя, но это было непросто, пока в бою с горцами при овраге, когда барон своею волею доброю пришел мне на помощь, я не узнал, что он был тяжко ранен, но не умер, а на все мои попытки увидеть его дядя его мне отказывал. Тогда я и начал подозревать барона фон Деница, и как только вышла мне передышка в войнах, я собрал отряд и пошел к его замку, сказал дяде его, господину Верлингеру, что приступом возьму замок, если он не даст мне повидаться с бароном.

— И что же случилось? — первый раз за все время подала голос Брунхильда. Ей и ее соседке была очень интересна эта тема.

А неизвестный господин, что поднял этот вопрос, заметил:

— Так вы еще собирались взять приступом замок соседа… Не хотел бы я жить рядом с вами.

Но Волков тут же нашелся что ответить:

— Коли вы упырь какой или людоед, то лучше вам и вправду рядом со мной не селиться.

Господин насупился, а вот графиня продолжала интересоваться:

— Так что же барон, он и вправду был тем зверем?

— Увы, графиня, увы, — продолжал Волков, — он и вправду оказался тем зверем. Как только я пообещал, что возьму замок, так он и вышел ко мне. И сам, сам сказал, что больше не хочет скрываться, а бежать не может, так как бароны фон Деницы никогда не бегали и, мол, некуда ему бежать.

— И он вот так взял и признался вам в злодеяниях? — теперь спрашивал уже сам курфюрст.

— Да, он сам признался мне в том, что растерзал монаха-отшельника, порвал его на куски, я те куски потом собрал в своей часовне, теперь это мощи, скоро, я надеюсь, того монаха церковь признает святым.

— Он убил монаха? — ахнула Брунхильда. — Но за что же?

— Барон, когда принимал образ звериный, не различал, монах перед ним или ребенок, он даже своего лучшего друга убил, кавалера Рёдля. Оторвал ему голову.

— О господи! — Брунхильда и женщина, что была с ней, стали креститься.

— Это только ваши слова, — заметил обер-прокурор.

— Священник моего прихода отец Семион и мой прапорщик то слышали, а священник еще причащал и исповедовал барона перед смертью, — рассказывал кавалер. — Мой прапорщик стоит за этой дверью, его можно будет допросить прямо сейчас.

— Даже если это и так, — произнес неизвестный господин, — отчего же вы не предали барона суду, отчего не привезли сюда в Вильбург?

— Если бы я и передал барона, так только святой инквизиции, судить таких, как барон, ее прерогатива. Об этом намерении я фон Деницу и сказал.

— И что же он? — спросил герцог (дело очень его интересовало — то было видно).

— Он стал просить меня не отдавать его попам.

А вот тут все понимающе молчали, и Волков продолжал:

— Он стал просить меня о смерти, смерти благородной, говорил, что не хочет, чтобы попы измывались над ним, не хочет всеобщего осуждения. Барон сказал, что готов умереть от рыцарской руки. И другой рыцарской руки, кроме