Икосаэдр - Андрей Валерьевич Скоробогатов

Внезапно одна из хищниц подошла к луже у родника, вытянула трубковатые челюсти в сторону воды. Набрала воду в чрево и выплюнула на костёр. Две другие подошли к костру, встали на задние ноги, развернув короткий, подогнутый книзу чешуйчатый хвост. Хватали передней конечностью ветки и камни и кидали в костёр. Какие эти твари умные, с долей восхищения подумалось мне.

— Он скоро потухнет! Потухнет! — завизжала Малена.

Я высунулся из грота и махнул факелом — это их почти не напугало. Залез поглубже, ковыляя на одной ноге, протянул факел Малене, стал разбирать пистолет — долго, слишком долго, костёр уменьшался на глазах.

Внезапно палачи отпрянули от костра, убежали в джунгли. Панцирь одной из самок проломился, послышалось не то бульканье, не то всхлип, хищница пару раз дёрнулась и застыла на месте. Через струящийся от костра воздух я разглядел короткое древко копья, торчащее из панциря почти вертикально. Я не сразу понял, откуда оно там взялось. Потом вспомнил, чья эта тактика — подняться повыше, спикировать и бросить палку с каменным зубилом на конце. Тактика бомбардировочного копьеметания.

* * *

Наши спасители появились сверху, спрыгнув с карниза грота позади гаснущего костра. Их было трое — один иссиня-чёрный и двое светлее, с белыми перьями на груди. Их рост не превышал и метра, а из одежды виднелась только пара чужих ярких перьев, воткнутых в загривок. Лапа — у летающих, всё же, лапы, а не ноги — одного из кочевников сжимала три коротких древка, он неуклюже раскрыл крыло, придерживаясь когтем за стену грота. Нас спас не доблестный флот пограничников Диего, ни егеря Антанты, даже не тьеллы-офицеры княжества Осенней Зари — пигмеи-кочевники, дикари-каркуши. Не такие уж они и питекантропы, как оказывается.

— Спасти. Мы спасли вас, спасите нас, — сказал чёрный голосом автопереводчика.

— От кого?

— Большие. Они идут. Ищут. Убивать. Мы последние из стаи. Защити нас.

— Мы не спасены, — я старался говорить самые простые слова, зная, что их язык скуден. — Мы здесь не сможем долго жить. Проведи нас до берега.

— Что ты задумал? — прошептала Малена.

— Тише, я веду переговоры.

Спасители отошли в сторонку обсудить, но автопереводчик всё равно ловил их голоса.

— Провести? — один из светлых вопросительно наклонил голову на бок. — Опасно же. Там Большие.

— Их двое, раз и два, — показал чёрный на меня и на Малену. — Этот ранен. Раненого сложно вести. Вести вон того.

— Женщина, она женщина, — зачем-то сказал третий.

— Вести женщина, да, вести женщину, — закаркали все трое.

Наконец, чёрный подошёл.

— Двое моих сыновей поведут женщину к берегу. Я буду сторожить тебя.

— Я… я боюсь, — обернулась на меня Малена, в её глазах я увидел слёзы.

— Не бойся. Эти ребята всегда держат обещание, ты же читала, у них в языке даже нет слова «обмануть». До берега дня два пути. А у этих ребят копья. На вот, возьми, — я протянул пистолет. — А меня будет охранять вот этот парень.

— Ты не понимаешь, не понимаешь! — сказала Малена. — Я за тебя боюсь.

Она робко подошла ко мне, сидящему на полу грота, присела, обняла, и стала быстро, немного наивно целовать — сначала в ухо, потом в щёку, потом в губы. Я не знал, сколько искренности в этом, возможно, так просто она хотела отблагодарить меня и извиниться за то, что уже решила уходить. Я ответил на поцелуй, обнял её, погладил по спине.

— Ты справишься. Путь будет долгий. Главное — добраться до заставы этих, из Весенней Зари.

— Осенней, — поправила Малена.

— Умница, осенней. У них есть джонки. А у тебя пистолет, мощный и совершенно уникальный. Подаришь офицеришке, хрен с ним, с пактом, с балансом сил, и всё такое — когда тут война идёт. Неделя плаванья — и до Шапранского доплывут. А если туда не поплывут — плыви на юг, там, говорят, деревни хиндийцев-отшельников есть. Расскажи им всё, ладно?

Мы сидели молча, она не могла разомкнуть объятия ещё минут пять. Наконец встала, кивнула каркушам и обронила вслед:

— Я вернусь, обязательно вернусь за тобой.

* * *

Действие обезболки кончилось ближе к вечеру. Я решил потерпеть и не колоть одну из оставшихся двух ампул — вдруг понадобится куда-то ковылять. Вождь кочевников сдержал обещание и честно остался рядом, лишь ненадолго отлучаясь по каким-то своим делам. Видимо, их гнездо было где-то поблизости. К вечеру он притащил длинное медное зубило, расколупал панцирь одной из мёртвых палачих, нарезал на ломти, собрал сучьев, нажарил на костре.

— Дети есть? — спросил он, видимо, решив, что молчание следует прервать разговором.

— Возможно, — признался я — точно в этом я сам не был в этом уверен.

— Есть? Нет? — видимо, такой ответ показался непонятен.

— Не знаю, — сказал я.

— Будут, ещё будут.

Интонация автопереводчика показалась непонятной, я даже нажал кнопку промотки прослушал ещё раз, но всё же ответил.

— Спасибо за поддержку. Спасибо тебе.

— Будут, — повторил он. — Много детей будет.

И улетел куда-то.

Стая палачей пришла к костру, как только солнце упало в закат. Их было больше, куда больше, чем в первый раз. Они подбирались ко мне медленно, осторожно, словно боясь спугнуть. Их завывающее бульканье переходило в какое-то утробное мурлыканье, от которого сначала стало жутко, а потом я словно провалился в мутный, тягучий транс. Я понял, что они не будут меня убивать. Они пели песню, долгую брачную песню для меня.

— Жертва, — услышал я голос вождя. — Ты станешь жертва теперь. Так будет лучше тебе.

Я видел, как одна из самок палача подошла совсем близко ко мне, навалилась склизким, гладким брюхом мне на грудь и влила мне из челюстей бирюзовую крупнистую жижу, от которой онемел язык. Как я потом осознал, это был толчёный порошок из скорлупы муравейника, от него сразу прошла боль и появилось дикое желание — оплодотворить, дать новую жизнь этой странной, жуткой стае существ. Словно в трансе, я видел, как секиры самок касаются моих ног, но почти не чувствовал боли, видел, как меня освобождают от одежды,