Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Я не толстая, – часто повторяла Мамли. – Многие женщины действительно толсты, и это, наряду со шляпой и прической, составляет главное различие между полами. Но мои половые признаки и так достаточно ярко выражены, поэтому у меня нет необходимости нагуливать жирок. Я всего лишь беременна, и на сей раз это чистая правда.

Я так часто слышала эту ложь прежде, а Девушка-Рыба настолько мало годилась в слушатели, что мы оставляли ее слова без ответа, независимо от того, спали или бодрствовали в этот момент.

– Меня обрюхатил этот молодой распутник Транкавель, – рассказывала она, – он проделал это со мною не один раз, и всегда старался на славу, а потому в норке моей сидит сейчас не меньше четырех зайчат, и каждый из них – виконт.

В хорошие дни Виолетта подсмеивалась над ее россказнями. Мамли имела о своем генеалогическом древе еще меньшее понятие, чем о том, что такое правда, а безумная девушка находила все это забавным даже во сне.

Раймон де Брусе верил ей, хотя знал, что его пальцы нащупали у нее в животе лишь одного ребенка. Он каждый день любовно дотрагивался до него, рассчитывая, что если это и в самом деле ребенок Транкавеля, то он оставит его себе и передаст ему все свое зло.

Мамли действительно была беременна. Ей, заточенной в каменную гору, не оставалось ничего другого, как вынашивать ребенка. Возможно, Собачья Шкура сам и зачал его. Или это был волчий детеныш. Или зародыш появился после совокупления с медведем. Когда нас затаскивали на Аларих, в ночи то и дело мелькали медвежьи шкуры. Под одними из них скрывались люди, под другими – монстры. Конечно, это не ребенок моего кузена Раймона-Роже. И не ребенок Фантома, что бы тот ни представлял собой. Когда он являлся мне во сне, я всегда внимательно за ним наблюдала. Он часами оставался со мной в этом улье и ни разу не входил в Мамли, даже через голову.

Кузен мой умер в ноябре. Мы добрались сюда, когда душа его уже отлетела. К середине ноября я так изголодалась, что была близка к помешательству. Скорее всего, я действительно сошла бы с ума, но Железноликий спасал мой разум, а Жиббю с Немым делали немало для моего тела, украдкой доставая для меня чистые кусочки мяса и иногда хлеб. Раймон позволил оставить при себе свиту, и все они свободно навещали меня, точно я была принцессой в заточении.

– Если бы я мог вверить тебя в руки судьбы, я оставил бы тебя здесь, так же как и двух этих шлюх. Но гора де Брусса хорошо охраняется медведями, лешими и человеко-волками, – сказал Железноликий.

– Меня беспокоят женщины-волки, – заметил Жиббю. – Они не отстают от меня ни на шаг. Каждый раз, когда я срезаю ветку, чтобы сделать стрелу, они наровят вязать хворост вместе со мной.

– Да просто потому, что они мерзнут, – усмехнулся Железноликий в ответ. – И ты бы мерз, если бы разгуливал нагишом. А замерзнув, готов был бы вязать хворост с кем угодно, даже с таким уродливым парнем, как ты.

Немой хихикнул. Что-то было не так. Прежде я слышала его хихиканье всего один раз, и тогда оно тоже стало для меня откровением.

– За это время я постирал твою одежду, – сказал мне Железноликий. – Вернее, приказал постирать ему. – Он показал на Немого. – Думаю, ты очень мудро поступила, отказавшись облачиться в то одеяние, что приготовил для тебя Собачья Шкура. Надев этот наряд, ты бы кожей прикоснулась к его чарам, а тебе это ни к чему. Лучше оставайся такой, как ты есть, – оплетенной собственными волосами, словно ведьма паутиной.

Жиббю глухо заворчал. Ему не нравилось, когда человек-жестянка созерцал мою наготу, даже прикрытую распущенными волосами и листьями.

– Ну вот мне уже и напомнили, что в последний раз, когда я видел тебя раздетой, ты была окружена мертвецами. Не хотелось, чтобы это произошло снова, если на сей раз одним из мертвецов буду я.

Наконец я накинула свои одежды, мы уселись вокруг ля Мамлон и стали строить планы побега.

– Проще всего будет, если ты отдашь этому колдуну свою девственность, – заявил Железноликий. – Это займет совсем немного времени, зато потом мы сможем вернуться восвояси.

– Почему ему нужна именно Перроннель, если он может воспользоваться мной? – спросила Мамли.

– Он принадлежит к младшей знати, – продолжал Железноликий, не обращая внимания на ее реплику, – а потому будет обходиться с тобой нежно. Ты даже и не заметишь, как все произойдет.

– Это правда, – подтвердила ля Мамлон, похлопывая себя по животу. – С благородными разве трахнешься в свое удовольствие? Они только и могут, что делать детей.

– Если он вдруг узнает, что я ношу ребенка, тогда вообще неизвестно, сколько нас здесь продержат.

– Да, это так, – согласился Железноликий. – На протяжении нескольких столетий считалось, что если человек знатного происхождения изнасиловал женщину, он заключил с ней нечто вроде предварительного договора. И если женщина настолько глупа, что станет носить в себе его ребенка, это означает, что она приняла предложенные условия.

Открыв дверь лачуги, я нос к носу столкнулась с медведем. Зверь этот был не очень крупный, но довольно зубастый, а потому улыбка его выглядела необычайно выразительной.

– Невозможно же все время сохранять трезвость ума! – возмутился Железноликий и храбро вышел наружу. Медведь все равно ничего не мог с ним сделать, разве что раздавить его жестянки.

Однако через мгновение Железноликий бросился обратно.

– Кто-то укусил меня за руку, – закричал он. – И только что голова моя побывала в волчьей пасти.

Я не видела ничего, кроме инея.

– Это сосульки, – сказала я. – У тебя шея застряла между сосулек, только и всего.

– Все дело в магической силе этого места, – объяснил Жиббю. – Вода Собачьей Шкуры полна отравы.

– Да, в ней больше отравы, чем в воде других мужчин, – согласилась ля Мамлон.

У нас не раз возникали подобные обсуждения, и однажды я предложила отложить наш побег до той ночи, когда Собачья Шкура будет совершать свой Ритуал, сколько бы времени ни пришлось ждать. Все прислужники мага обязательно будут созерцать это действо, а может быть, и участвовать в нем, так что охрана соберется в одном месте и все засады будут сняты.

– Что вы на это скажете? – обратилась я к своим соратникам.

Ля Мамлон