Княгиня Монако - Александр Дюма

— Стало быть, ты собираешься мне ее купить? За какие же деньги?

— Черт побери, за свои собственные, милая субретка! Неужели ты думаешь, что моя бабка Катиш допустит, чтобы я в них нуждался?

— Ах, вот как! Так я субретка? И кто тебе это сказал?

— Твои ножки, глазки и фигура. Я даже знаю твое имя и кто твоя хозяйка.

— Ну-ка, говори живо.

— Твоя хозяйка — красивая и видная дама, которую я видел однажды в Италии: ее муж похитил у меня возлюбленную.

— Поэтому ты решил похитить у нее служанку.

— Я похитил бы и саму госпожу, если бы она изволила согласиться.

— Полно, красавчик, так не поступают со знатными дамами, это годится разве что для нас.

— Ба! Та, с которой я расстался, нисколько не ломалась. Мы превосходно поладили и вместе ездили в Рим.

— Но ты оттуда вернулся?

— А князь…

— Замолчи! Разве можно называть чьи-то имена? К тому же мне кажется, что у дамы денег хватило бы и на двоих.

— Нуда, но я захотел вернуться, я не захотел ехать с ней в Англию, я не захотел отказаться от родившихся у меня в голове замыслов…

— Каких замыслов?

— А! Этого я тебе не скажу, ты можешь проболтаться.

— Я не проболтаюсь.

— Проболтаешься.

— Видно, что ты меня совсем не знаешь.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

— Неужели? Продолжай.

— Так вот, я приехал сюда из-за твоей прекрасной хозяйки.

— Вот как?!

— Да, из-за нее, из-за нее одной; с тех пор как я ее увидел, я мечтаю только о ней; я не знаю ни одной женщины, которая могла бы с ней сравниться.

— Даже я, мошенник?

— Ты — совсем другое дело.

— Стало быть, у тебя две красивые женщины вместо одной.

Юноша засмеялся, показав два ряда белоснежных зубов:

— С меня будет довольно и одной.

— Какую же ты выберешь?

Он слегка поколебался, а затем взял меня за руку, с которой я сняла перчатку, и сказал:

— Тебя, ей-Богу! Этого мне достаточно; вот поистине королевская рука.

— Ах, сударь!

— Решено? Ты согласна? Настала моя очередь рассмеяться.

— Пойдем со мной вон туда, в скобяной ряд, сейчас там никого нет.

— Не могу, я жду свою госпожу.

— Твою госпожу! Она здесь? Где же?

— Она прогуливается неподалеку, вон там, я не знаю, где именно.

— С любовником?

— С графом де Гишем.

— Со своим братом?

Шевалье обошел вокруг меня, оглядывая меня со всех сторон и бурча себе под нос:

— Однако… Однако…

— Что ты там бормочешь?

— Я говорю… Я говорю… Послушай-ка! Ты надо мной смеешься?

— Никоим образом.

— Ты принимаешь меня за дурака.

— У меня и в мыслях такого нет.

— Что ж, давай твою руку и пойдем.

— Пойдем.

Мы стали гулять поблизости; я знала по опыту, что Мадам и граф де Гиш вернутся не скоро. Я провела с шевалье целый час, и все это время он веселил меня. Я прекрасно понимала, что юноша меня узнал, но не показывала виду, как и он; он говорил мне о любви, обращаясь ко мне как к горничной; это было удобно и вполне меня устраивало. Мне оставалось только слушать и не давать никаких обещаний.

На следующий день я поехала на Сен-Жерменскую ярмарку одна; я бывала там еще не раз и неизменно встречалась с очаровательным шевалье де Пезу; у меня нет уверенности, что мы не договаривались об этих свиданиях заранее. Я продолжала часто видеться с ним, пока он не отправился вслед за своим отцом г-ном де Бофором в Кандийский поход; шевалье завоевал там громкую славу, и он один может сказать, что случилось с герцогом. Возможно, я расскажу об этом; но мне неизвестно, даст ли шевалье де Пезу на это согласие, а я не хотела бы причинять ему неприятности.

Как-то раз я встретила на ярмарке актера Флоридора, и он попытался наговорить мне любезностей. В ту пору он вел тяжбу, и суд лишил его преимуществ знатного происхождения из-за того, что он стал комедиантом. Флоридор выиграл дело: он был дворянин и имел весьма привлекательную наружность. Он поступил в театр по призванию, чтобы играть там королей. Надо было видеть его на сцене!

— Я остаюсь королем в течение трех часов, — говорил актер, — и не имею при этом никаких забот, связанных с троном. Я делаю что хочу, вершу дела и мщу своим врагам, а если и умираю в конце, то по своей доброй воле. Ах! Что за дивное ремесло, сударыня! Мольер был прав, бросив дело своего отца, чтобы заняться тем же, чем занимаюсь я.

Что бы там ни говорили, папаша Поклен, с которым я была знакома (он обивал у меня стены), не столь уж сильно досадовал на выбор своего сына. Он ворчал только, что Мольер швыряет деньги на ветер, вместо того чтобы их копить, и был недоволен его браком.

— Зарабатывать без всякого труда столько денег словами и каракулями и не отложить даже медный грош в мошну — вот в чем моя великая печаль, сударыня, и вы бы тоже печалились на моем месте.

Бедняга Поклен мерил нас на свой аршин — вот уж поистине точное выражение.

Между тем я добралась в своих воспоминаниях до большой карусели, в честь которой назвали площадь перед дворцом Тюильри; король и придворные пошли из-за нее на огромные траты. Мы щеголяли в роскошнейших нарядах, я была усыпана фамильными драгоценностями (матушка, не поехавшая на это торжество, отдала мне свои украшения); г-н Монако разрешил мне увезти свою сокровищницу; несомненно, я была одной из самых нарядно одетых дам. Лозен возглавлял там одну из квадрилей; его девиз гласил: «Взбираюсь так высоко, как только можно подняться»; такой девиз устремляет ввысь. Тогда же Мадемуазель начала замечать графа, ибо она сказала мне:

— У вас очень честолюбивый кузен. Как знать? Возможно, он добьется своего.

В том, что возвышение Лозена остановилось на полпути, не было ни ее, ни его вины, но Бог справедлив, он не позволил ему идти дальше.

Тогда же я познакомилась с одной особой, о которой много говорили: то была маркиза де Ла Бом. Мадам принимала ее в тайне от Месье, который не выносил эту даму из-за того, что она имела изумительный вкус в отношении нарядов и украшала нас весьма необычными уборами из драгоценных камней.

Госпожа де Ла Бом была любовницей того самого герцога де Кандаля, красавца, который умер таким молодым, успев вскружить столько голов. Маркиза находилась в Лионе, когда она получила печальное известие, повергшее ее в отчаяние. Она ненавидела своего мужа и дала ему явное доказательство этого. Он вошел в комнату жены в ту самую драматичную минуту: она была непричесанной и ее волосы на редкость красивого пепельного цвета разметались по плечам. Ни у кого не было столь прекрасных волос; маркиз принялся их расхваливать и собрался было воздать должное прочим прелестям своей супруги. Маркизу, глотавшую слезы, возмутили все эти любезности; не зная, как проучить мужа, она схватила свои волосы, отрезала их под корень и сказала: