Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

тряпками, после чего Волков переоделся. Он надел исподнее, то, что носил зимой, остатками теплой воды помылся. Ёган и Брунгильда помогали ему. Кузнец просто сидел на лавке и ждал оплату, вертел в руках наконечник болта, восхищался.

— Железо доброе, так его еще и закалили. Хорошая закалка. Железо пробил, и даже кончик не погнулся.

— Сколько я тебе должен? — спросил его Волков, отправив девицу за едой.

— Случай особый. Пять крейцеров попрошу. Дадите еще два — я ваши поножи починю.

— Дам еще один, и почини поножи.

— Ну, пусть так, — сказал кузнец, прихватил поножи и ушел.

Девушка принесла еду. Солдат совсем не хотел, есть, но знал, что есть нужно. Взяв тарелку и деревянную ложку, попробовал еду и отодвинул тарелку.

— Это что? — спросил он у девицы.

— Так известно, что — горох.

— Без сала, без масла?

— У нас поденщики, да каменщики, да купчишки мелкие и так едят, трескают за милую душу. Не капризничают.

— Так тут даже соли нет.

— Так они и без соли трескают.

— Я тебе не поденщик.

— Да уж вижу, капризный, как барыня.

— Принеси молока с медом.

— И все?

— Да, все. Кстати, а где поденщики твои спят?

— Известно, где. На полу да на лавках.

— А комнаты есть? — солдат вовсе не хотел спать ни на полу, ни на лавке.

— Есть одна.

— С кроватью?

— И с кроватью, и с тюфяком.

— Я буду там спать.

— Папаша никого в ту комнату класть не велит.

— Плевать мне на твоего папашу. Спать буду в той комнате на кровати с тюфяком, а сверху простыню постели.

— С простыней? — ехидно фыркнула девица. — И правда, барыня.

— Еще раз сравнишь меня с барыней — получишь по заду, а рука у меня тяжелая. Неси молоко и постели постель.

Буркнув что-то едкое, девица ушла.

— Ёган! — окликнул Волков мужика, сидевшего и дремавшего на лавке.

— Да, господин.

— Перебери тряпки, посмотри, что можно отстирать, что зашить. Остальное выброси.

— Все доспехи и оружие отнеси в мою комнату. Лошадь мою почисть, а всех остальных покорми, — солдат кинул мужику маленькую серебряную монету.

— Все сделаю, господин, — ответил Ёган, ловя крейцер.

— А где тот мальчишка, что поехал к монахам?

— Не знаю, господин. Дорога не близкая, но, думаю, он уже должен ехать обратно.

⠀⠀

Тюфяк был старый, влажный и вонял гнилью, а вот простыня была хорошей, плотной. На некоторое время такая простыня задержит клопов. Нога, если ее не тревожить, почти не болела, а вот плечо ныло, ныло, ныло и ныло. Хотелось все время перевернуться и лечь поудобнее, или сесть, но, как он не вертелся, боль не проходила, выматывала, не давала уснуть.

«Увечья, болезни и смерть к контракту прилагаются, — в который раз вспомнил слова старого сержанта солдат. — Это уж не извольте сомневаться. Ad plenum[7]». Он подумал, что без маковых капель заснуть не сможет, и тут же заснул.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава третья

Приглашение от сеньора

⠀⠀ ⠀

На свете жил сеньор не старый,

Хотя уже не молодой

Песня

— Господин, господин! К вам пришли! — тряс его Ёган.

— Что?

— Пришли к вам.

— Кто?

— От барона нашего.

Волков приподнялся на локте, огляделся, он был не в духе.

— Кто пришел-то? Ты можешь сказать? — чуть раздраженно спросил солдат.

— Так командир стражи нашей. Удо его зовут.

— Один пришел?

— Один.

— Пусть входит.

Волков сел на кровать, прислушиваясь к своим ощущениям. Нога чуть кольнула, когда он сел, а вот с плечом все обстояло куда хуже. Шевелить рукой было больно.

И тут в комнату вошел высокий, под самый потолок, воин. Начищенный шлем, судя по эфесу, добрый меч, старинный кольчужный обер с капюшоном, не раз бывавший у кузнеца, поверх кольчуги чистый сюрко, белый с голубым. Цвета местного барона, как на щите при въезде в землю. Вошедшему не было и пятидесяти. Его подбородок был свежевыбрит, а почти седые усы свисали чуть ли не до груди. Сразу было видно, что это муж добрый, из старых воинов.

— Здрав будь, господин, — с заметным поклоном сказал он.

— Для тебя я не господин, но и ты здрав будь, брат-солдат. Пригласил бы тебя присесть, но, видишь, тут не на что.

Комната была, забила оружием, седлами, доспехами, попонами и сбруями. Все остальное пространство занимала кровать.

— Вижу, — кивнул великан. — Я слышал, и мой сеньор тоже слышал, что ты вчера бился за нас. Барон просит тебя в гости. Рассказать, как было, как погиб коннетабль. А то баба-дура плетет не пойми что.

— Не знаю, смогу ли сегодня, — ответил Волков, отбрасывая плащ одного из ламбрийцев, которым укрывался. На левой штанине исподнего красовалось большое бурое пятно засохшей крови, — хочу сначала, что бы доктор осмотрел рану. А то вчера ее здешняя девица зашивала.

— Да и плечо у тебя, брат, нездорового цвета, — заметил великан.

Волков покосился на свое плечо и ужаснулся. Даже в свете маленького окна было видно, что ключица и плечо сине-багрового цвета. Волков поморщился.

— Да, доктор тебе не повредит, — заметил человек барона. — Меня зовут Удо Мюллер. Я сержант барона. — Он протянул солдату руку.

— Яро Фольков, отставной солдат. — Волков пожал ее.

— Солдат? Просто солдат? Кухарка говорит, что ты один всех ламбрийцев перебил, — говоря это, сержант поднял с пола добрый нож в красивых ножнах, — простой солдат, вряд ли смог бы. Да и доспех у тебя добрый, да и конь не солдатский.

— Нравится нож? — не стал хвастаться Волков.

— Ламбрийский, работы доброй.

— Дарю, — произнес солдат.

Сержант ухмыльнулся:

— Ну, спасибо. Ну, а что мне сказать барону?

— Скажи, что помяли меня, и болт я в ногу получил. Отлежусь, подлечусь и через пару дней приеду.

— Ну, добро. Лечись, брат.

— Бывай.

Сержант вышел из комнаты.

— Ёган, — позвал Волков.

— Что, господин?

— Пусть приготовят что-нибудь на завтрак. Два яйца вареных, хлеб, и молока согреют. И меда. Не забудь меда.

— Ага, распоряжусь, — он повернулся.

— Стой, и еще пусть ведро воды согреют. И девку вчерашнюю позови.

— Хильду что ли?

— Брунхильду, да.

— Так не придет она. Горе у них.

— Горе? Что за горе?

— Так старший сын трактирщика, брат ейный, которого вы к монахам послали, так сгинул он.

— Как сгинул?

— А так и сгинул. Уехал, и более его никто не видел.

— Он же на моем коне уехал.

— Ага, еще и седло взял. И, скорее всего, взял черного жеребца. Самого дорогого. Да, точно. Вороного