Путешественник. Том 1. В погоне за рассветом - Гэри Дженнингс

Проведя бессонную ночь, я снова отправился на следующее утро прочесать церковь и ее окрестности. Должно быть, я выглядел как заблудшая душа в поисках утешения. Прекрасная незнакомка представлялась мне ангелом, спустившимся с небес лишь однажды; я так и не нашел ее. Наконец я в мрачном настроении отправился к портовым ребятишкам. Мальчишки приветственно отсалютовали мне, а Дорис окинула взглядом, полным презрения. В ответ я издал горький вздох. Убалдо проявил заботу и спросил, о чем я горюю. Я рассказал ему, что отдал свое сердце прекрасной даме, а затем потерял ее. Все ребята принялись смеяться надо мной, кроме Дорис, которая выглядела пораженной.

— Я смотрю, теперь у тебя на уме только largazze, — сказал Убалдо. — Ты что, собираешься стать петухом при каждой курице на свете?

— Она взрослая женщина, а не девчонка вроде Малгариты, — возразил я. — И слишком возвышена, чтобы даже думать о таких вещах…

— Как pota! — хором воскликнули несколько мальчишек.

— В любом случае, — произнес я, растягивая слова, — что касается pota, то все женщины одинаковы.

Я говорил как человек, умудренный опытом, — к этому времени я уже видел обнаженными двух женщин.

— Я ничего не знаю об этом, — задумчиво произнес один из мальчишек. — Но однажды я слышал от одного много повидавшего моряка, как распознать женщину, наиболее желанную в постели.

— Расскажи нам! Расскажи! — раздался хор голосов.

— Когда она стоит прямо, сомкнув ноги, то в маленький треугольник между ее «артишоком» и внутренней стороной бедер должен проникать свет.

— У твоей дамы есть треугольник? — спросил меня кто-то.

— Я видел ее лишь однажды, да и то в церкви! Неужели ты думаешь, что в церкви она была раздетой?

— Хм, а у Малгариты есть треугольник?

На этот раз вместе со мной хором ответили несколько мальчишек:

— Я и не подумал посмотреть.

Малгарита в ответ хихикнула, а затем еще раз, когда ее брат сказал:

— Ты бы все равно не увидел. Ее зад слишком отвисает сзади, а груди спереди.

— Давайте посмотрим у Дорис! — закричал кто-то. — Эй, Дорис! А ну-ка встань прямо, соединив вместе ноги, и подними юбку!

— Попросите лучше настоящую женщину! — глумилась Малгарита. — Она ведь даже еще не знает, то ли ей нести яйца, то ли давать молоко.

Я ожидал, что со стороны Дорис последует немедленный отпор, однако она лишь всхлипнула и убежала.

Весь этот спор, как я теперь понимаю, был весьма удивительным, а может даже, и поучительным, но тогда мое отношение было несколько иным. Я сказал:

— Если я увижу свою даму снова, то покажу ее вам, ребята! Может, вам удастся проследить за ней лучше, чем мне, и тогда вы скажете мне, где она живет.

— Нет уж, grazie!^[27] — резко ответил мне Убалдо. — Станешь приставать к знатным дамам, так мигом окажешься между столбами!

Даниэль щелкнул пальцами:

— Это напомнило мне кое о чем. Я слышал, что сегодня в полдень у столбов состоится бичевание. Какой-то несчастный ублюдок рискнул и проиграл. Пошли посмотрим.

Мы так и сделали. Бичевание было публичным наказанием, а столбы, о которых я уже упоминал, находились на берегу пьязетты Сан-Марко. Одна из колонн посвящена моему тезке святому, а другая — прежнему покровителю Венеции, святому Теодоро, которого у меня на родине зовут Тодаро. Все публичные наказания и казни злодеев проводились здесь, «между Марко и Тодаро», как мы говорили.

Главным действующим лицом в тот день был человек, нам, мальчишкам, хорошо известный; мы не знали только его имени. Его везде называли Ил Зудио, что значит «иудей» или «ростовщик», а обычно и то и другое. Он проживал в убогой еврейской лачуге (burgheto), рядом с такими же, как он сам, но тесная лавка, в которой Ил Зудио обменивал и ссуживал деньги под проценты, располагалась на Мерчерии. Там мы с мальчишками совершали большинство наших краж и часто видели его склонившимся над столом для подсчетов. Его волосы и борода, похожие на курчавые красные лишайники, стали седыми, на его длинном одеянии виднелась круглая желтая заплата, которая свидетельствовала, что он иудей, а красная шляпа означала принадлежность к западным иудеям.

В тот день в толпе находилось огромное число его соплеменников, большинство тоже в красных шляпах, но попадались и некоторые в желтых головных повязках, подчеркивающих их левантийское происхождение. Возможно, они бы и не пришли сюда по своей воле смотреть, как их соплеменника будут публично сечь и унижать, однако, согласно венецианским законам, присутствие всех взрослых мужчин-иудеев было в таких случаях обязательным. Разумеется, в большинстве своем толпа состояла вовсе не из евреев; горожане собрались просто из любопытства, необычно было и то, что среди зевак на сей раз оказалось необычайно много женщин.

Иудея обвиняли в обычном преступлении — в проявлении чрезмерно корыстного интереса к займам, — но сплетни приписывали ему более изощренные интриги. Широко распространился слух, что он, в отличие от любого христианского ростовщика, который имеет дело лишь с ювелирными украшениями, посудой и другими ценностями, брал в залог и давал деньги за письма, написанные хоть и на простой бумаге, но отличавшиеся неосторожным или компрометирующим содержанием. А поскольку множество венецианок нанимали писцов, чтобы те писали для них письма такого рода или же читали им послания, которые они сами получили, то, скорее всего, именно этим и объясняется то, что многие женщины хотели посмотреть на иудея и узнать, не осталось ли у него копий компрометирующей их корреспонденции. А может быть, они, как и все женщины, просто хотели посмотреть, как будут сечь мужчину.

Ростовщика сопровождали несколько стражников gastaldi, одетых в форму, а также положенный заключенному для утешения член Братства Справедливости. Сей монах был одет в длинное одеяние и скрывал свое лицо под опущенным капюшоном, в котором были вырезаны отверстия для глаз; он считал унизительным для себя утешать иудея. Представитель Quarantia^[28] стоял на том месте, где днем раньше стоял я, на украшенной четырьмя конями лоджии Сан-Марко, и сверху читал толпе звенящим голосом:

— Ввиду того, что обвиняемый Мордехай Картафило вел себя жестоко, посягая на мир и честь Республики, а также на добродетель ее граждан… он приговаривается к тринадцати ударам бича, после чего будет заключен в pozzo^[29] дворцовой тюрьмы, до тех пор пока представитель трибунала допросит злоумышленника относительно деталей его преступлений…

Иудей, которому задали традиционный вопрос, не имеет ли он жалоб на действия суда, в ответ лишь тяжело и безнадежно вздохнул.