Слепой секундант - Дарья Плещеева

На то, чтобы Андрей от простейших ответов «да», «нет», «не хочу» перешел к сложным, вроде «убери тарелку», ушло двое суток. Все это время он почти не спал — только сидел неподвижно, лицом к стене. В конце концов дядька зарядил пистолеты и сел рядом с Андреем, выложив вороненые стволы на колени. Если бы кто сунулся в комнату без условного стука — тут же и получил бы пулю в брюхо.

Тимошке Еремей приказал стеречь Фофаню, который неведомо зачем понадобился барину, и бегать в трактир за горячей пищей. В чулане, куда, уговорившись с Семеном Моисеевым, заперли вора, было крошечное окошечко, и Еремей, умом понимая, что человеку в него не пропихнуться, все же беспокоился, как бы не подвести питомца. Поэтому бедный Тимошка и ночью проверял узника.

Андрей думал. Мысль гуляла по безмятежному прошлому, из памяти добывались ласковые Катенькины слова, ее влюбленные взоры, строился светлый дворец, обитель счастья, и рушился в беспросветный мрак. Там, во мраке, десятый, двадцатый и сороковой раз подряд оглушенная болью душа собиралась с силами и начинала выползать, цепляясь за остатки воспоминаний, подтверждающих ее стойкость в беде.

Положение было такое, что отступление — не позор: вымогателям многие высокопоставленные господа безропотно деньги платят. И увечье Андреево тоже — хороший повод уехать подальше от столицы. Но в голове у армейского капитана Соломина наконец стало складываться некое сооружение — как будто малое дитя мастерило из деревянных чурочек башню. И надо ж тому случиться, что краеугольный камень, положенный в основание, Андрей подобрал на своем жизненном пути по необъяснимому наитию…

— Где Фофаня? — спросил он.

— Как ты велел, в чулан заперли, — доложил Еремей, с тревогой глядя на питомца: точно ли выходит из смертной тоски?

— Приведи-ка.

Фофаню вынули из чулана, где он уже сумел подобраться к узкому окошку и искал способа протиснуться, и поставили перед Андреем. При этом Еремей исподтишка дал ему хороший подзатыльник.

— И кто ж ты таков, брат Фофаня? — спросил Андрей. — Признавайся уж. Ведь не канцелярист.

— Да что говорить — шур я…

— Кто?

— Шур. Ворую понемногу.

— Понятно.

— Понемногу! — закричал возмущенный Еремей. — Да эта куча добра поболее тебя тянет!

— Погоди, Еремей Павлович, — попросил Андрей. — Я хочу сделать ему вопросы. Ты точно Фофаня или какой-нибудь Дормидонт?

— Феофаном крестили.

— И давно в этом ремесле?

— Сызмала.

— Это как же?

— Малорослым уродился. Меня старшие в амбарное окно по веревке спустят, я им оттуда хабар подаю. Они-то не протиснутся, а я всюду пролезал.

— Это хорошо.

Еремей и Тимошка переглянулись — уж больно странно рассуждал барин.

— Стало быть, ты не один промышлял? — продолжал расспросы Андрей. — Были у тебя старшие, уму-разуму учили?

— Как не быть…

Фофаня был порядком напуган. Что ему досталось Тимошкиного кнута — он считал делом обычным и даже правильным. Что заперли в чулан — тоже; хорошо, что сразу не поволокли в управу. Но вот спокойные вопросы слепого барина и его бледное неподвижное лицо — внушали страх. Так и казалось, что после очередного ответа капитан Соломин скажет: «Более тут говорить не о чем, будем с ним кончать…»

— А куда бы ты украденное поволок?

— Есть надежные люди. Сумеют пристроить.

— И если бы алмазы украл — тоже бы тебе на них покупателя сыскали?

— Сыскали бы. На всякий товар есть купец.

Фофаня никак не мог понять смысла вопросов; видел, что не простое любопытство скучающего барина, но к чему клонит Андрей — не мог уразуметь и стал волноваться.

— Скотина ты неблагодарная, — сказал ему Еремей. — Тебя из беды спасли, а ты как отплатил?

— Ох, от большой беды, — сразу согласился Фофаня. — Кабы меня поймали, спину бы перебили, как бог свят! Там один за мной бежал — так целой оглоблей махал! А я-то слабосильный…

— Так что это такое было? — спросил Андрей.

История, которую поведал Фофаня, сильно отличалась от той, что Андрей услышал ночью в возке. Фофаня несся по улице босиком потому, что снял валяные сапоги и онучи, идя на дело. Ему казалось, что он знает все внутренности лавки, но туда притащили что-то новенькое, и оно повалилось на пол с превеликим грохотом. Если бы не Андреев возок — Фофаню бы схватили сторожа, сперва побили, потом сдали в управу благочиния, а там опять побили. Никакой жены у него никогда не было — была маруха, которую он делил с таким же незадачливым злоумышленником. Да и та уже говаривала, что убирался бы сожитель, не умеющий денег в дом принести, на все четыре стороны.

— Экий ты бесталанный, — сказал Андрей. — Вот что, дяденька, сделаем мы сейчас доброе дело — отпустим Фофаню на все четыре стороны.

— А что ж? Это дело милосердное, — согласился Еремей. — Прощать — надобно. Так ведь сегодня же кого-то другого обворует. По твоей, баринок разлюбезный, милости.

— Делай, что сказано, и ломоть хлеба на дорогу дай. Тимоша, проводи его до ворот.

— Век за вас, барин, молиться буду! — воскликнул Фофаня, грохнулся на колени и лбом об пол стукнулся, как перед образами. — Тут же и пойду! Возблагодарю!

Тимошка, очень недовольный, поднял и увел Фофаню.

— Еремей Павлович, одевайся живо и ступай за ним, — приказал тогда Андрей.

— И что?

— Коли пойдет в монастырский храм — и ты туда за ним. Когда из церкви вон пойдет — тут ты его хватай и обратно сюда тащи.

— А коли мимо церкви побежит и никакая служба ему не надобна?

— Ну тогда — пусть бежит. Невелика потеря…

Уходя, Еремей указал Тимошке взглядом на барина, что означало: не оставляй одного ни под каким видом, как бы чего не натворил. Тимошка делал все, что мог: стоял рядом, докладывал о столичных ценах на сено, солому и овес, о конском здоровье, о состоянии возка. Это не отвлекло Андрея от печальных мыслей, а под конец стало сильно раздражать, и он выслал кучера из комнаты с приказанием без спроса не входить.

Две смерти в один день — это даже для боевого офицера, потерявшего под Очаковом с дюжину сослуживцев, было многовато. Невеста и друг… Однако именно в таком подавленном состоянии он вдруг понял: все, что можно потерять, потеряно, и можно кидаться в атаку безбоязненно. Что там осталось — жизнь? Велика ли ей цена, если не исполнен долг секунданта, если не наказаны убийцы Катеньки. Да еще Акиньшин — его погубили те, по чьей милости погиб горячий Гриша, пропала бедная Машенька… Зрение не отвлечет рассудка, зрения нет. Мысль может летать в просторах и трудиться, как землекоп. И она, мысль, довольно скоро нашла способ сразиться с врагом, именуемый «ловушка».

Ловушки могли быть две. Первая — та богатая девица или дама, которую враг желал запугать судьбой Маши Беклешовой, чтобы стала посговорчивее. Эту особу следовало угадать и тщательно изучить, что вокруг нее происходит. Вторая — вторая… Ее очертания уже рисовались в Андреевой голове… Для удобства он дал ей имя. Представил он себе эту особу в виде паука, сидящего в центре огромной паутины; паука в бархатной маске, как будто тот собрался в маскарад. Пока маска не сорвана — пусть будет мусью Аноним!