Гулящие люди - Алексей Чапыгин

«Ух, прогневитца царь!» – думает Бутурлин и видит: царь весь сделан из сахара, и шапка Мономаха на нем сахарная…

Вот опять царь дал стольнику кубок вина: «Снеси Борису!»

Стольник отходит от стола, щелкает губами, как птица клювом, передразнивает птицу чечетку и говорит:

– Чего ради жены с мужьями своими одни живут, а холостых к себе не припускают?

«Охота же ему подлую птицу понять и пересказать!» Бутурлин прячется в толпе, чтоб его не видели… глядит, а за столом близ царя встал патриарх антиохийский, поднял свою панагию над столом, сделал ею крест, благословляющий трапезу…

Стольник Василий подумал: «Застольную молитву будет чести», и слышит – патриарх Макарий сказал: «Воры крадут… замки ломают, живот чужой уносят, да мало им удачи бывает: как их поймают, так бьют и увечат, в Приказ отводят, а там их рвут и пытают и в розысках жгут и мучат!» – «Где я чел… такое?…» Он подумал и увидал: царь глядит в его сторону. Подбирая рубаху, Василий Бутурлин прячется и чувствует, что кто-то крепко взял за рубаху: «Ужели палач?» Его приподняли. Стало холодно… Стольник почувствовал на голове колючее, очнулся – пахнет конским потом. Начал болтать голыми ногами – по ногам бьет влажными ветвями больно и сучьем дерет. Подумал: «Сон нелепой, ужели так снитца?» Нет, он чувствует прохладу леса, слышит конскую ступь, его везут на шее лошади перегнутым, бок мозолит седлом. Увидал песок: «Дорога?»

– Очкнись, худой черт! – услышал стольник голос. С головы его сброшенное сукно чалдара легло на грудь лошади:

– Спаси Бог! Кто ты?

– Не кричи…

– Не буду – скажи Бога для?

– Одному Бутурлину конец дали, – ты другой! Едем к моей ватаге.

– Ой, што ты? Меня… я… чем?

– Ты ладишь сюда везти дьяков и палача? Имать и пытать холопов, коих твой брат на волю спустил?

– Нет! Ей-богу, нет! Во хмелю грозился, и то не холопов ладил искать, узорочье.

Конь пылил на дороге шагом.

– Пошлешь дьяков – тебя сыщем, кончим…

– Никого не пошлю! Пошто мне? Получил свое… еще коней от воеводы возьму – и все…

– Целуй на том, што говоришь, крест! Тогда не умрешь. – Воин в железной шапке, в кожаной рыжей куртке, с боку из кожаной рукавицы достал медный крест, остановил коня. – Целуй!

– Целую крест святый я, стольник Василий, сын Васильевич Бутурлиных! – сказал с дрожью в голосе стольник, крестясь и целуя крест, продолжал: – Даю клятву перед сим честным крестом и обещаюсь эту сторону забыть, не поминать и лиха на нее не держать… стрельцов, дьяков и палачей не наводить, не слать – аминь!

Воин легко, как ветошку, держа за рубаху, ссадил с коня стольника, повернул лицом в сторону, откуда приехали:

– За поворотом дороги узришь огонь – там твой табор, иди!

Стольник никогда не ходил босой, а теперь, избавясь от смерти, торопливо, хотя и спотыкаясь, шагал по утренней прохладе и думал: «Спаси Господь, у смерти в пасти был! Ну и сторона! Дива нет, что старик Василей погиб ту!»

Дорога завернула вправо – огонь? «Огонь! Мои подводы… прикажу сниматься!» Стольник дрожал от страха и прохлады утра, но чуть не бегом побежал к табору, на ходу согрелся. Раннее солнце начинало золотить вершины сосен…

Домка на воеводином дворе расседлала коня, завела в конюшню.

Нищие, шедшие первыми к церкви, видели Домку верхом на коне, в ее наряде, сказали:

– Знать новой-то воевода шлет ту же бабу на разбой?

– Всем деньги радошны… А ты – молчи.