Узы крови - Крис Хамфрис

Рядом оказалась Мария Фуггер, хорошенькая пухленькая девушка шестнадцати лет, чьи округлости не уменьшились даже из-за лишений осады. Анна всегда подозревала, что их поддерживают половинки рациона, получаемые от двух обожающих ее мужчин: ее отца и Эрика. Даже окруженная скорбными мертвецами Анна не могла не улыбнуться при виде круглого веснушчатого лица Марии, которую явно распирало от желания поделиться какой-то новостью. И, похоже, на сей раз это было нечто серьезное, потому что Мария старалась вести себя с непривычной сдержанностью.

— Твоя матушка, Анна. Твоя матушка. Она очнулась!

Задержавшись только для того, чтобы закрыть глаза Джузеппе Тольдо, Анна позволила Марии потащить себя через всю комнату и дальше, вниз по лестнице. Спускаясь на самый нижний этаж, где еще оставалось место для надежды, Анна увидела знакомую фигуру, стоящую у входа в здание. Знакомую — и одновременно чужую, потому что ей никак не удавалось привыкнуть к тому, насколько изменился ее отец. Осада обессилила многих, и мощное тело Жана Ромбо действительно похудело, но он потерял не только вес. Что-то внутри отца было искалечено и до сих пор не зажило — в отличие от раны, которую Анна лечила почти год назад. Жан тяжело опирался на свою палку, и его худобу безжалостно подчеркивал яркий солнечный свет, превращавший его в плоский силуэт.

Анна дотронулась до плеча отца. Лицо, повернувшееся к ней, было залито слезами. Еще одна перемена: за всю свою жизнь она всего однажды видела его плачущим — в тот день, когда ее брат Джанни, прокляв Жана Ромбо как атеиста и тирана, бежал в Рим.

— Анна!

Редкая улыбка, которую дочь так любила: она освещала его глаза, заставляла снова стать моложе — хотя бы на мгновение. Жан Ромбо потянул носом, взял дочь за руки и, обнаружив у нее в ладони резную фигурку, повернул ее к свету.

— Красивая. Подарок от поклонника?

Это была игра: он знал, что Анна никого не поощряла. Она никогда этого не делала.

— В каком-то смысле. — Анна Ромбо спрятала сокола в мешочек, висевший у нее на поясе. — Отец, она очнулась!

— Знаю. Я там был.

— Тогда давай пойдем туда и…

— Иди ты. Она будет так рада тебя видеть.

— И тебя тоже. Пойдем…

— О! Она меня видела — именно потому я здесь и стою. — Легкая улыбка снова заиграла на его печальном лице. — Вот уж кто умеет помнить обиду, так это твоя мать. Это — одна из черт, которая мне всегда в ней нравилась.

Жан снова отвернулся и стал смотреть на улицу. Не зная, что еще можно сказать, Анна глянула туда через его плечо и заметила какое-то непонятное оживление. Люди суетились: везли тележки, несли оружие и вещи. Многие открыто плакали.

— Что случилось, отец? Мощная атака? Жан Ромбо не обернулся.

— Ты была слишком занята своим поклонником. Больше атак не будет. Французы и те сиенцы, которые пожелают присоединиться к ним, сегодня выходят в Монтальчино. Они обещают, что будут продолжать войну оттуда.

Жан был прав. Анна действительна была чересчур поглощена своими подопечными: матерью, Джузеппе Тольдо и остальными. Для нее война стала чем-то далеким, тем, что просто приносит боль и страдания. Но чтобы Сиена пала?..

— Что это означает для нас, отец? Мы уезжаем? Нам не опасно здесь оставаться?

Она едва расслышала его ответ.

— Хотел бы я знать.

А потом она вспомнила, что помимо этой неуверенности есть еще и радость: ее мать очнулась! Бекк вернулась в мир живых. Анна сжала руку отца, а потом отпустила и вернулась обратно в здание.

Жан высморкался в рукав, выпрямился, чтобы ответить на приветствие пробегавшего мимо знакомого французского офицера, и снова понурился. Он чувствовал себя смертельно уставшим. Он сознавал, что ему следовало бы строить планы, заботиться о безопасности тех, кто ему дорог. Наступающий день может принести с собой мириады новых опасностей. Но в эту минуту Жан Ромбо не мог думать ни о чем, кроме весеннего тепла у себя на лице. Вкус ветра напомнил ему обо всех тех делах, которыми ему следовало бы заниматься в своих виноградниках…

* * *

Возле низкой кровати ее матери стоял какой-то мужчина. Кровать была привилегией, которую давали тем неизлечимым, у которых оставался хотя бы слабый шанс на выздоровление. Богато одетый в темную тунику и плащ дворянина-врача, мужчина скромно улыбался, а двое его помощников одобрительными ухмылками встречали каждое его слово.

— О, мадемуазель Ромбо! Я как раз просил этих двух моих коллег не говорить о чудесах. Наука! Чистая наука в лучших традициях Галена. Эта леди обязана жизнью оружейной мази и чистейшему териаку, составленному моими собственными руками.

— И, несомненно, силе молитвы, мсье д'Амбуа. Пресвятая Богоматерь Мария услышала наши мольбы и откликнулась на них.

Анна обнаружила идеальный способ избавиться от лапанья досточтимого доктора: требовалось только поддерживать иллюзию, которую относительно нее и так питали большинство мужчин, — что она уже наполовину монашенка.

— Конечно, конечно. Молитва дает некоторую помощь. Но наука… — Смущенный близостью Анны, протискивавшейся мимо него к постели матери, д'Амбуа начал пятиться, Увлекая за собой своих прихлебателей. — Я вернусь попозже, сударыня, чтобы еще поспособствовать вашему выздоровлению, — забормотал он, обращаясь к Бекк. — У меня есть Укрепляющее средство, которое может вам помочь.

Сжавшие руку Анны пальцы были неожиданно сильными для той, которая только что очнулась от забытья.

— Если бы ты его не прогнала, — сказала Бекк, — то я, наверное, всадила бы вот это прямо в его чванливую задницу. — С этими словами она подняла арбалетную стрелу, которую Анна извлекла из ее спины. — Он объявил, что «умастил его смесью пурпурной горечавки и верены, что и дало исцеление».

Голос Бекк, передразнивавшей француза, зазвучал гнусаво, и Анна с Марией захихикали.

— О, эта оружейная мазь! Любимое средство французских врачей: «умастите оружие, нанесшее рану, соответствующими ему растениями, и это вытянет яд из раны», — процитировала Анна.

— А что такое «териак»? — полюбопытствовала Бекк.

— Панацея, составленная из восьмидесяти одного ингредиента, включая растертые желчные камни и собачий кал, — пояснила дочь и увидела, как ее мать содрогнулась. — Я предпочитаю другие методы. Посмотрим, насколько они помогли. Как ты себя чувствуешь, мама?

— Как будто по мне проскакала тысяча лошадей.

— Но ты можешь двигать руками и ногами?

Бекк попробовала шевельнуться и застонала. Однако конечности ей повиновались.

— Давай поглядим, прошло ли заражение. Наверное, тебе самой лучше не смотреть, — предупредила Анна.

Осторожно уложив мать на бок, она принялась разматывать бинты. Когда Анна сняла повязку, из-под нее выползла дюжина толстых мушиных личинок.