Французский поход - Богдан Сушинский

Проснувшись утром, Сирко первым делом обратил внимание на площадь перед постоялым двором. Там происходило нечто необычное: собралась толпа, появились конные стражники, из переулка вышла целая гурьба монахов, вслед за которыми потянулись калеки, юродивые и просто нищие.

— Что там творится, сотник? — спросил он. Однако из соседней комнатки, в которой должен был находиться Гуран, никто не ответил.

Полковник окликнул его еще раз, заглянул в опочивальню: Гурана не было.

«Очевидно, уже на площади», — решил Сирко, снова возвращаясь к окну. Только теперь, всмотревшись в туманную серость влажного варшавского утра, полковник разглядел, что посреди площади сооружен небольшой помост.

«Без виселицы, — отметил про себя Сирко. — Значит, под мечом или секирой… Хотя бы здесь дали отдохнуть от мечей, секир и крови!»

Через полчаса, когда Сирко уже оделся, привел себя в порядок и собрался спуститься вниз, чтобы перекусить в трактире, в комнату неожиданно заглянул хозяин постоялого двора армянин Изаарян. Во французской купеческой миссии, куда казаки обратились сразу же по прибытии, им посоветовали остановиться именно в этом, заселенном армянами, квартале, где были армянские торговые лавки, мастерские и два постоялых двора.

Тот, в котором остановились они с Хмельницким, явно был рассчитан на шляхту, богатых купцов и офицеров. Так что условия казаков вполне устраивали.

Пан ясно-очень-вельможный, полковник Хмельницкий ждет вас в трактире, — улыбнулся Изаарян. Невысокого роста, полнолицый, с густой копной черных волос, которые и в пятьдесят лет все еще не покрыл осенний туман седины, он казался воплощением здоровья и умиротворенности. — Время у вас, ясно-очень-вельможный, еще есть. Лучше посидеть за кружкой хорошего пива, чем смотреть на то, что будет происходить на площади, — кивнул он в сторону окна, у которого и застал Сирко.

— Кого это поляки на сей раз?

— Украинца, конечно. То ли разбойник, то ли бунтовщик — кто скажет правду? Говорят, схвачен был польскими драгунами после долгого боя. Все погибли, одного его взяли. Не поленились, до Варшавы довезли.

— Вот оно что. Кто бы это мог быть? Имени его, прозвища не слышал?

— Слышал, но… Фамилия такая, украинская. По правде сказать, я и свои, армянские, не всегда запоминаю. А вы что, тоже хотите пойти на площадь?

— Надо пойти, если действительно казнят казака.

— Это произойдет часа через два, когда солнце поднимется достаточно высоко и соберется побольше народа. Почему, чтобы казнить, надо народ собирать? Они думают, что, увидев казнь, народ от страха добрее станет? Но от страха народ только звереет.

— Так здесь у вас что — площадь для казни?

— Какая «площадь для казни»? Что вы говорите, пан ясно-очень-вельможный полковник? Сколько здесь живу, сколько трактир мой стоит на этом месте, никогда никого не казнили. В первый раз такое происходит. Для казней в столице сразу три площади приспособлены, однако все они далеко отсюда, в центре. На одной казнят воров и убийц, на другой — повстанцев, на третьей — провинившихся шляхтичей, которые изменили данной королю присяге. Три площади. Разве мало? А если мало, то кому? Площадь, которую вы видите, торговая. Зачем на торговой площади казнить?

— Значит, говорите, никогда раньше здесь не казнили, потому что?…

— Зачем раньше? — упредил его Изаарян. — Разве когда-нибудь раньше в моем постоялом дворе жили сразу три казачьих полковника?

— По-вашему, они устроили эту казнь специально для нас? — удивленно спросил Сирко. — Для нашего устрашения?

— Один армянин сказал бы: «Да, специально». Другой сказал бы: «Что ты, добрый человек? Так получилось». А вот Изаарян молчит. Разве Изаарян может знать, что думают те, кто устраивает подобные казни под окнами постоялого двора армянского еврея Изааряна сразу после того, как в нем поселились три казачьих полковника? Да еще и казачий сотник.

— Сотник? Да, и сотник — тоже. Но почему тогда вы говорите, что три полковника? Я думал, вы принимаете за полковника моего сотника Гурана.

— А, так, значит, пан ясно-очень-вельможный полковник пока не знает. Поздно вечером у меня поселился еще один полковник. Офицер, который сопровождал его, говорит, что он большой князь. Казачий полковник и князь. О! Никогда такого не слышал. Или князь, или казачий полковник — это да.

— Может быть, речь идет о полковнике князе Гяуре?

— Точно угадываешь: Гяур! Князь Гяур! Никогда не встречал такого имени и такого князя, но он все-таки есть.

— Как же князь Гяур оказался на вашем постоялом дворе?

— Потому что его тоже сюда направили. Только уже из канцелярии коменданта Варшавы.

— Но почему он в Варшаве? Неужели и его пригласили к канцлеру?

— О канцлере не знаю. О себе знаю. Почему всех троих сюда, к Изааряну, направили? Как думаешь?

— Потому что у Изааряна остановился полковник Хмельницкий.

— Правильно. Вот он и ждет тебя внизу, в трактире… — не стал дальше уточнять Изаарян. — А князь Гяур поселился в том, правом крыле. Его слуга уже ускакал с поручением — разыскивает одну известную в городе француженку, мадам Оранж, которой Гяур должен передать письмо. Но если у него есть письмо к этой даме — все дальнейшие дни его в Варшаве пройдут, как сон юности, можете поверить старому армянскому еврею.

— Неужели он примчался из далекого Каменца только ради свидания с дамой? — Однако никто об этом не догадывается. Все считают, что это он по службе, — хитровато улыбнулся Изаарян. — Пока что юный полковник выпил кварту хорошего вина, приняв ее из рук лучшей моей служанки, и приказал не будить.