Айвенго. Квентин Дорвард - Вальтер Скотт

волю своей фантазии в промежутках наступавшей по временам тишины. Вспомнив то, что он слышал от товарищей дяди, а также сцену, которую он видел в аудиенц-зале сегодня утром, он больше не сомневался, что сирена, околдовавшая его вчера своим пением, была совсем не дочь или родственница грубого трактирщика, как он осмелился подумать вначале, а переодетая графиня, та самая, из-за которой короли и герцоги готовы были надеть свои бранные доспехи и скрестить копья. Тысячи смелых грез, какие только могли родиться в голове романтического, предприимчивого юноши в тот романтический, предприимчивый век, овладели Дорвардом и заслонили в его сознании действительность волшебными, фантастическими картинами. Вдруг мечты его были прерваны чьей-то властной рукой, схватившейся за его оружие, в то время как суровый голос сказал над самым его ухом:

– Как, черт возьми! Господин оруженосец изволил, кажется, уснуть на посту!

То был глухой, но выразительно-насмешливый голос дядюшки Пьера, и Квентин, разом опомнившись, готов был провалиться сквозь землю со стыда и страха: он до того замечтался, что не заметил, как к нему приблизился сам король, который, вероятно, вошел в галерею через одну из потайных дверей и, проскользнув вдоль стены или, быть может, за коврами, подкрался к нему так близко, что чуть не обезоружил его.

Первым необдуманным побуждением Дорварда было высвободить свое оружие, и он рванул его резким движением, от которого король покачнулся. Но тут же он еще пуще испугался того, что, уступая инстинкту, побуждающему каждого храброго человека бороться с тем, кто хочет его обезоружить, он осмелился вступить в борьбу с самим королем, и без того разгневанным его небрежным отношением к своим обязанностям часового. Смущенный этой мыслью, сам не зная, что он делает, Квентин взял ружье на караул и застыл в этой позе перед государем, который, как он имел полное основание думать, был им смертельно оскорблен.

Людовик был тираном не столько из-за природной жестокости и злобности характера, сколько из холодного расчета и в силу присущей ему недоверчивости и подозрительности. Тем не менее в его характере была известная доля злорадства и бессердечия, делавшая его деспотом даже в простом общении с людьми, и он положительно наслаждался смущением и страхом, которые умел внушать; так было и теперь. Однако он не стал затягивать это наслаждение и удовольствовался тем, что сказал:

– Сегодняшняя твоя услуга мне с избытком искупает небрежность такого молодого солдата, как ты… Ты обедал?

Услышав эти милостивые слова, Квентин, ожидавший, что его, пожалуй, пошлют на расправу к прево, почтительно ответил, что он еще не обедал.

– Бедняга, – сказал Людовик, и в голосе его послышалась несвойственная ему мягкость, – так это голод тебя усыпил! Я знаю, у тебя аппетит – лютый волк. Но я спасу тебя от этого зверя, как ты спас меня от другого. Ты был скромен, и я обязан тебе благодарностью. Можешь поголодать еще час?

– Хоть двадцать четыре, государь, – ответил Дорвард, – иначе какой же я был бы шотландец?

– Ну, не хотел бы я даже за второе королевство быть тем пирогом, на который ты набросишься после такого поста, – заметил шутливо король и добавил: – Но речь идет не о твоем, а о моем обеде. Сегодня со мной обедают кардинал Балю и этот бургундец, граф де Кревкер. Мы будем только втроем… Как знать, что может случиться!.. Сатана всегда найдет себе дело, когда враги встречаются под личиной дружбы.

Людовик умолк и о чем-то глубоко задумался; судя по его лицу, то были мрачные думы. Видя, что король совсем о нем позабыл, Квентин решил спросить, в чем же, собственно, будут заключаться его обязанности.

– Ты будешь стоять на карауле за буфетом с заряженным ружьем, – ответил Людовик, – и, как только увидишь измену, убьешь изменника наповал.

– Измена, государь, в этом замке, который так охраняется! – воскликнул Дорвард.

– Ты считаешь это невозможным, – сказал король, по-видимому нисколько не задетый такой откровенностью, – однако история доказывает, что измена может проникнуть и в щель… Разве тут поможет охрана, глупый мальчик! Quis custodiat ipsos custodes?[160] Кто порукой, что мне не изменит самая стража, которой я вверил охрану?

– Тому порукой их шотландская честь, государь! – смело ответил Дорвард.

– Ты прав, ты прав, дружок! – сказал весело король. – Шотландская честь всегда была безупречна. На нее можно положиться, и я ей верю. Но измена!.. – И лицо короля опять омрачилось. Он продолжал в волнении, шагая взад и вперед: – Измена сидит за нашим столом, искрится в наших кубках, рядится в платье наших советников, улыбается устами наших придворных, слышится в хохоте наших шутов, а чаще всего таится под дружеской личиной примирившегося с нами врага. Людовик Орлеанский поверил Иоанну Бургундскому и был убит на улице Барбет. Иоанн Бургундский поверил орлеанской партии и был убит на мосту Монтеро. Я никому не поверю, никому! Слушай: я не спущу глаз с этого дерзкого графа, да и с кардинала тоже – я и ему не очень-то верю, – и, когда я скажу: «Ecosse, en avant»[161] – стреляй и уложи Кревкера на месте.

– Это мой долг, государь, когда жизнь вашего величества в опасности, – заметил Квентин.

– Конечно. Только это я и хотел сказать. К чему мне смерть этого дерзкого воина! Будь это еще коннетабль Сен-Поль… – Тут король замолчал, как будто спохватившись, что сказал лишнее, но тотчас продолжал со смехом: – Я вспомнил, как наш зять Иаков Шотландский – ваш король Джеймс, Квентин, – заколол Дугласа, когда тот гостил у него, в своем собственном замке Скирлинге.

– В Стирлинге, не во гнев будь сказано вашему величеству, – заметил Квентин. – Из этого дела вышло мало добра.

– Так вы зовете его Стирлинг? – спросил король, как будто не расслышав последних слов Квентина. – Ну, пусть Стирлинг, дело не в названии. Но хоть я и не желаю зла этим людям… нет, их смерть ни к чему бы мне не послужила… да они-то, быть может, иначе относятся ко мне… Ну ладно, я полагаюсь на твой мушкетон.

– Я буду ждать сигнала, но…

– Ты колеблешься, – сказал король. – Говори, я тебе разрешаю. От такого, как ты, можно иногда получить дельный совет.

– С вашего разрешения, я хотел только спросить, – ответил Квентин, – зачем, если у вашего величества есть причины не доверять этому бургундцу, вы хотите допустить его к вашей особе, и притом наедине?

– Успокойся, господин оруженосец, – сказал король, – есть опасности, которым надо прямо смотреть в глаза. Если же ты начнешь уклоняться от них – гибель становится неизбежной. Если я смело подойду к собаке, которая рычит на меня, и приласкаю ее, то десять шансов против одного, что она меня не тронет. Если же я выкажу ей свой страх, она наверняка бросится и укусит меня. Я буду с тобой откровенен: для меня очень важно, чтобы этот человек вернулся к своему сумасбродному господину,