Венская партия - Иван Иванович Любенко

только нечистая сюда не заносила и каких только национальностей здесь не было! Хорваты, словенцы, итальянцы, немцы, мадьяры, сербы, евреи… Три гавани, каждая из которых вмещает от ста до ста пятидесяти судов, три широких мола, один волнорез и трёхкилометровая набережная с модными магазинами и дорогими ресторанами. А в пригороде работают фабрики — рыбная, керосиновая, табачная, писчебумажная, мебельная, бондарная, рисовая, свечная и мыльная. Рыбаки промышляют ловлей тунца и мелкой разновидности морского рака, встречающегося только здесь и у побережья Норвегии. Морская академия и мореходное училище, итальянская и хорватская гимназии и даже торговая академия! Слабый пол тоже в Фиуме не забыт — открыты два девичьих института. Город и область управляются особым губернатором, являющимся одновременно членом венгерской верхней палаты. Полицией верховодит окружной комиссар — непосредственный начальник Франца Ковача.

Миновав керосиновую гавань, экипаж добрался наконец до городского пляжа. Инспектор велел остановить полицейскую пролётку у небольшого строения с черепичной крышей, где обретался Андреас Надь, служивший главным распорядителем на пляже. Полицейский потянул на себя дверную ручку и вошёл в дом. Высокий загорелый мужчина лет тридцати с чёрными как смоль волосами положил уже почти докуренную сигару в пепельницу, поднялся из-за стола и, шагнув гостю навстречу, поклонился.

— Сигары дорогие куришь? Хорошо живёшь!

— Один отдыхающий угостил.

— Ладно, рассказывай, что у тебя стряслось, — плюхаясь на стул, бросил сыщик.

— Да вот, — показав пальцем на одежду, лежащую на лавке, проговорил Андреас. — В купальной машине[3] № 10 осталось бельё, носки, сорочка, пустое портмоне, и в нём визитная карточка русского дипломата из Вены. Его фамилия Шидловский, второй секретарь посольства. Мы с Марко осмотрели на лодке весь залив, но так никого и не нашли. Думали, может, удастся спасти пловца.

— Постой-постой, а где же его туфли, брюки, пиджак? Не мог же он в носках на пляж прийти.

— А я почём знаю? — бросил недовольно Андреас.

— Не твоя ли обязанность, мил человек, следить за сохранностью вещей купающихся? А у тебя, смотрю, обязательно дважды в месяц кого-то обворовывают.

— Я же Зебру вам сдал со всеми потрохами, разве нет?

— Помню. Только он дал показания, что ты был с ним заодно.

— Так ясно же: мстил мне.

— Я так прокурору и сказал. А то бы ты тоже в цугундер загремел.

— Премного вам благодарен.

— Вот то-то же, помни мою доброту.

— Как увижу кого подозрительного — сразу вам сообщу.

— Смотри не забудь, а то я напомню, — погрозил кулаком инспектор.

— А вы всё-таки думаете, вещи украли и бумажник выпотрошили?

— Не думаю, а уверен. Ботинки, костюм и деньги утащили. И шляпу. Дипломат не мог ходить с непокрытой головой, как тебе подобные оборванцы.

— На пляже чужих не было, — обиженно пробормотал Андреас.

— Да? И корзинщиков с фруктами? Небось опять за мзду их к отдыхающим подпускал?

— Всего двоим дозволил: Ванда с пирожными и старик Гаспар с абрикосами. Так они люди проверенные, чужого барахла в жизни не возьмут.

— Послушай, а кто этому русскому билет продавал? Разве не ты?

— Я, но отдыхающих было много, как-никак воскресенье. Все наши, иностранцев, говорящих с акцентом, я не заметил. Да и господа все на одно лицо. Рожи холёные, зенки злые, усы нафиксатуаренные, почти как у вас.

— Ты поосторожней со словами! А то заеду тебе прямо по Панамскому перешейку!

— Случайно вырвалось, господин инспектор, простите.

— То-то же!

— А рука у вас тяжёлая. Я помню.

— Хватит скулить. Лучше провещай, что свидетели говорят.

— Последние посетители пляжа, опрошенные мной, сказали, что видели господина, заходившего в воду из десятой кабины, а вот вернулся он или нет, никто толком сказать не может. Одна старушенция, правда, поведала, что ещё на берегу он общался с дамой из одиннадцатой раздевальни. Она плавать не умела и ступала в воду, держась за канат, привязанный к купальной машине[4].

— Кто такая? Что за мамзель?

— Не знаю.

— Хоть какие-то сведения о ней есть?

— Марко мог её видеть. Он же машины в воду завозит и заодно беньером[5] подрабатывает.

— Русский с ней пришёл?

— Понятия не имею. Они могли и в кафе познакомиться, что на берегу. Сегодня там даже столика свободного не было.

— Думаешь, он утонул? — промокнув лысину носовым платком, осведомился страж порядка.

— Получается, так. Флажок-то никто не поднял. Машина пустая. Мы вытащили её на берег и забрали вещи.

— А Йозеф где околачивался? Он же охотник состоятельных дамочек в себя влюблять и обирать их потом. В прошлом году к нам в участок даже из-за границы жалостливые письма слали. Мол, «приехав в Париж, я с удивлением обнаружила пропажу любимого кольца. Никого другого, кроме беньера Йозефа, в моём номере не было».

— Он же больше у нас не работает.

— Видно, Бог услышал мои молитвы.

— Да не в этом дело, господин инспектор. Просто хозяин пляжа слишком мало платит, да ещё и штрафы придумал. Живоглот, даром что второй человек в городском правлении.

— Так потому он в управе и сидит, что хапуга, — усмехнулся полицейский. — Там же порядочных людей как в море сухих камней. Была бы моя воля, я бы давно на половину чиновников кандалы надел сразу, а на вторую — чуть погодя, но первым за решётку попал бы городской прокурор, покрывающий итальянского контрабандиста барона Риччи.

— Ох и смелый вы, — участливо вздохнул Надь. — Рискуете.

— А я своё давно отбоялся. Отправят в отставку — уйду в частные поверенные.

— Так не дадут же работать, — несмело предположил Андреас.

— Пусть попробуют!

Инспектор достал табакерку, сунул в нос щепоть табаку, потянул воздух и чихнул раскатисто. Его глаза прослезились, как у старого орла. Крякнув от удовольствия, он вынул из кармана платок, громко в него высморкался и спросил:

— А ты остальные купальные машины проверял? Может, он с какой-нибудь пташкой миловался, да она и прикончила его? Ну и валяется там трупик, а?

— Я все осмотрел. Пусто везде. Лишь в одной машине какая-то рассеянная купальщица забыла заколку и… — осёкся Андреас.

— Давай-давай, договаривай, что ты ещё припрятал?

— Зеркальце там ещё было, пустячное. Так, никчёмный кусок стекла.

— Ну-ка, ну-ка яви на свет божий!

— Да зачем вам эта дребедень, господин инспектор? Я подумал, если через неделю никто за этим барахлом не явится — дочке подарю, пусть с куклами играет. Ребёнок же! А что нельзя? Эти безделушки тогда станут ничьими.

— Ты разве не слышал, что я сказал?

Пляжный приказчик вздохнул, скрипнул ящиком стола и выложил два упомянутых предмета.

Полицейский свистнул и, покачав головой, вымолвил:

— Ничего себе безделушки! Заколка с бирюзой крон на двести потянет, а зеркальце, — он открыл его, — непростое.