Агент полковника Артамонова - Борис Яроцкий

— Позвольте полюбопытствовать, как вас величают?

— Мой хозяин, господин Коган, когда гневается — ну, когда я мало ему приношу монет — называет меня габровской мечетью за мой заметный рост и турецко-болгарское происхождение, а друзья-извозчики, у Когана их восемь на четыре фаэтона, именуют просто — Костя. Так нарекли родители. Родом я из Габрово, есть такой город на Балканах; отец — болгарин, есть у него что-то и от грека, мать — турчанка. Веры православной. Пишусь, как записал отец, Константин Николаев Фаврикодоров.

— Живы родители?

— Не знаю. Бежал в Россию, когда в Крыму началась война. У меня к башибузукам особый счет. Русские братья приняли волонтером. Служил в Греческом легионе имени императора Николая. Защищал Севастополь, за что имею вот эту медаль, — показал на грудь.

— А за что удостоены Георгия?

С готовностью ответил:

— Ходил за языком. Доставил турецкого офицера.

— Вы владеете турецким?

— Само собой. Я ему, турецкому офицеру, и первый допрос учинил. Этот язык мой родной. Как и болгарский.

— Вы, Константин Николаевич, хорошо говорите по-русски.

— И этот язык мой родной. — И поправил себя: — Стал родным.

— А счет к башибузукам погасили?

— Не совсем.

— И как же намереваетесь гасить?

Чувствовалось, вопрос для бывшего волонтера не был неожиданным: видимо, не однажды обсуждался с братьями-извозчиками.

Ответил не таясь:

— Намечается, ваше благородие, большое дело.

— Меня зовут Николай Дмитриевич, — напомнил капитан, давая понять, что так общаются свободные люди, равные по своему положению.

— Хорошо, Николай Дмитриевич, — согласился Фаврикодоров, продолжая мысль: — Есть надежда, что Россия возьмет болгар под свою высокую руку. Уже Сербия и Черногория восстали. И Болгария поднимается. Мы живота своего не пожалеем, только стать бы вольными. А долг… буду гасить. Как же не погасить? Он у меня большой.

Он не уточнил, в чем заключается этот его долг. Но Николай Дмитриевич понял главное: в груди этого человека бьется горячее сердце болгарского патриота. Вот и пришла мысль: такой человек, несомненно, пригодится в деле, но в деле особом, где воюют не ружьем, а головою.

— Штаб, ваше благородие. Виноват, Николай Дмитриевич.

Расплачиваясь у казармы штаба полка, капитан спросил:

— Константин Николаевич, где вас можно будет найти?

— У Когана, — ответил тот. — Он тут один владеет фаэтонами.

— Тогда до встречи, — офицер протянул руку. — Рад был с вами познакомиться.

— Я тоже, ваше благородие, Николай Дмитриевич.

Уже когда фаэтон удалился, пришло запоздалое сожаление: почему не спросил о его семье? У него наверняка есть жена и дети, если не в России, то в Болгарии. Семейного человека будет не просто увлечь на опасное предприятие.

Капитан смотрел вслед фаэтону. Раздумывал. Все это так. Но прежде всего предстоит получить благословение начальства. А начальство может и не понять, в чем замысел капитана Артамонова. Раньше не понимали же и обходили чином. А он доказывал свою правоту. Доказывал, в чем полезность справедливости для государства. За это его наказывали, или, как писали в приказах, штрафовали, и обязательно ставили в упрек отца-полковника, узника Петропавловской крепости.

Везде, во все времена, если человек оспаривает мнение начальства, ему припоминают все его грехи и не в последнюю очередь крамольных родителей дескать, яблоко от яблони…

Как хотелось начинать службу с чистого листа!