Попович - Сергей Александрович Шаргунов

Он почему-то был уверен: его хватятся, Леся обеспокоится и поднимется за ним, или уж точно придёт Егор… Но никто не шёл.

После третьей стопки Лука обнаружил, что внутренне набирает скорость. Почувствовав, что лайма недостаточно, потянулся за чёрным хлебом в плетёной корзинке.

– Мне мало надо! Краюшку хлеба… – и, не дождавшись реакции, пояснил: – Это Хлебников! Я тоже Хлебников!

– Э! Может, достаточно? – спросил парень, но снова наполнил стопку.

Лука задел её рукавом пиджака, и полилось на стол.

Он не захотел и не смог бы сейчас объяснить, что его фамилия реально досталась от прадеда Хлебникова. В дореволюционной семинарии её по традиции переиначили на греческий лад, и хлеб превратился в артос.

Лука залихватски замотал головой, одновременно думая: сейчас его голова отскочит и покатится под ноги танцующим.

Он не заметил, в какой момент заговорили о футболе.

Парень говорил, что Месси – бог.

– Бог, – повторил он, облизав руку и поднося стопку к губам. – У него дриблинг супер, штрафные, скорость… Самый опасный игрок на поле.

Лука криво отзеркалил эти движения. Он мазнул языком по впадине между большим и указательным, сметая соляной сугробик, и швырнул в себя жидкость, заполняя горло ожогом. Выдохнув в кулак, быстро прожевал кислую дольку.

И стал возражать, отдавая первенство Роналду, который в одиночку тащит команду, а Месси теряется… Сказав это, Лука и сам потерялся.

Парень курил в потолок. Лука всматривался в сжатый кулак своей левой руки и сквозь полутьму видел прилипшую крупинку соли.

Он молча встал и сошёл по лестнице, хватаясь за перила и к ним приникая, как будто направлялся в трюм на корабле, попавшем в сильную качку. Во влажном воздухе над бассейном повис табачный дым, чьи-то хохотки звучали в этом тёплом тумане резко и зловеще.

Он неуверенно делал шаги по мокрой плитке. Пока его не было, здесь стало оживлённее. В одной части бассейна перекидывали жёлтый мяч, в другой – на надувном матрасе, подгребая кистями, лежала белотелая Катя с маковой россыпью родинок на животе. Остальные, как существа, выползшие по зову эволюции, потерянно блуждали у воды.

– Лу-ук! – он не успел понять, откуда к нему подскочила Леся, чуть не сбившая с ног возбуждённым весельем.

Она была в халатике и шлёпанцах, успевшая заново подкраситься. Она пританцовывала, и её коленка ненароком выскакивала из-под махровой ткани.

– Поехали отсюда. Поедешь со мной, – сказал Лука, смешивая вопрос и приказ и чувствуя, что словам во рту неудобно.

– Ты где пропадал? – она рассмеялась ему в лицо и вдруг придвинулась, заглядывая в глаза: – Ты что, выпил?

– Кто? Я?

– Херувимчик, в баню пойдёшь? – за Лесей появился Артём в халате и с сигаретой.

Артём тоже рябил, подрагивал и пританцовывал. Его лицо было красновато вокруг губ и подбородка, как бы в следах от размазанной и плохо стёртой помады.

– Дай, – обернулась Леся.

Артём мгновенно понял и лёгким движением протянул свою сигарету. Леся поместила её между сложенных бантиком губ и сделала затяжку. Лука глядел ошеломлённо на багровеющее острие огонька. Леся с шипением, полным неги, выдохнула длинный дымок в сторону.

– Ты что, куришь?

– Да ладно тебе, я чуть-чуть, – прощебетала она примирительно.

В её голоске ему послышалась издёвка, он неуклюже задел рукой её руку, Леся уронила сигарету и тут же вскрикнула, отшвырнула шлёпку и заплясала, дрыгая обжёгшейся ногой.

– Ты чё? – Артём заслонил её.

В их треугольник с громким смехом вклинился полуголый взъерошенный Егор, по которому на пол сбегали ручейки.

Лука, сильно сжав кулаки и понимая: пока они сжаты, он способен противиться опьянению, закричал отрывисто:

– Мне всё надоело! Я не хотел сюда! Ты! Оставайся с ним!

Алкоголь глушил мысли и склеивал язык с нёбом. Из тумана выплыли знакомые лица. Его обступал изумлённый, любопытствующий, насмехающийся класс.

– Что уставились? Все вы…

Кулаки разжались, и Лука шатко побрёл к лестнице.

Наверху, где дискотека разыгралась вовсю, он окончательно одурел. Бешеные ритмы прошибали его насквозь. Он отрешённо и сгорбленно, приоткрыв рот, мотался вблизи дико скачущих, его магнитило к ним, и с этим ничего нельзя было поделать. Покачиваясь и клонясь в разные стороны, он совершал в себе некую неприятную работу: медленно поднимал из глубин тяжёлую ношу тошноты. Он поматывал головой из стороны в сторону и чувствовал смиренно и безрадостно, как наливается спелостью нижняя губа, выпуская липкую нитку слюны.

– Идём! Идём, подышим!

Егор приобнял его за плечи и, одолев притяжение танцпола, затащил в прихожую.

– Плохо тебе? Когда же ты успел? Давай, суй руку в рукав, теперь другую, ща выйдем, полегчает…

Егор оделся тоже и вывел Луку на длинное крыльцо. Впереди простиралась подсвеченная прожектором заснеженная лужайка с голым деревцем посредине и каменной дорожкой до ворот. В небе посверкивала круглая луна. Лука, прислонившись плечом к стене, опускал тошноту обратно в себя, жадно заглатывая мёрзлый воздух. Наконец попросил:

– Поехали, а?

– Погоди, – Егор деловито плюнул в сумрак и продолжил скороговоркой: – Ну куда тебе такому домой? Давай ещё часок побудем. Ты, главное, не пей. Подыши пока.

– Я не хочу!

Лука закашлялся и, повинуясь этому дробному кашлю, раскачиваясь, подступил к самому краю крыльца, и его обильно вырвало.

– Погоди, воды принесу, – Егор исчез за дверью.

Луна озарила полнеба, беззвучно чего-то требуя. Она застыла – ослепительный шар с синеватыми пятнами рельефа.

Он подставил лицо под её свет, как бы желая загореть каким-то особенным лунным загаром.

Потом по каменным ступеням сошёл на землю. Сам не зная куда и зачем идёт, он обогнул этот большущий, освещённый со всех боков замок, в котором колотилась музыка, а ниже, в подземном бассейне веселилась его девушка. Участок переходил в неотгороженный сосновый лес, чьи стволы были окрашены отблесками луны и электричества. На кромке леса Лука споткнулся и врезался коленями в затвердевший сугроб.

Он схватился за сосну и рывком перебросил себя в лес.

Лука месил сырую серую гущу. Он не оглядывался и толком не смотрел вперёд. Он нарочно спешил, насильно топил себя в этой сырости, уносил дальше и глубже в древесную тьму.

Подошвы каждым ударом пробивали пышный снег, скользя по начинке из грязи, корневых жил, палых листьев, и шишек, и закисших игольчатых веток.

Под сильной луной там, где снега было меньше, глаз мог заметить эту гниль, но Лука больше угадывал её ледяными и мокрыми ногами, которые при каждом шаге больно стискивали ботинки.

Он не разбирал пути.

Высокомерные сосны мешались с похотливым ельником, кружили зловещие костяные берёзы, и опять вставали полные влаги ели, которые лезли в лицо, карябали, лапали, не пускали. Он пробивался, бормоча проклятия,