Ураган. Книга 1. Потерянный рай - Джеймс Клавелл

Ненавижу автоматы, ненавижу холод, холодные батареи и негорящие лампочки, ненавижу их поганые туалеты и сидение на корточках, словно какое-нибудь животное, ненавижу всю эту тупую жестокость и разрушение того, что было по-настоящему очень славным. Ненавижу стояние в очередях. К дьяволу все очереди! Чума на того паршивого ублюдка, который плохо закрыл банку с хаггисом, чума на эту вонючую крохотную кухню и чума на пирог с говяжьей тушенкой! Чтоб мне провалиться, если я понимаю, как он может нравиться мужчинам! Смешно! Говяжья тушенка из банки, перемешанная с вареной картошкой, немного лукового масла и молока, если они у тебя есть, сверху – хлебные крошки, выпекать до появления коричневой корочки. Бррр! А что до цветной капусты, то меня тошнит от одного ее запаха, когда она готовится, хотя я читала, что она полезна при дивертикулите, а любому ясно, что Дункан не так здоров, как следовало бы. Такой глупый – думает, меня можно провести. Разве ему удалось провести Чарли? Сомневаюсь. Что касается Клэр, она полная дура, раз оставила такого замечательного человека! Интересно, Чарли узнал про ее роман с этим пилотом из «Герни»? Полагаю, большой беды в таком романе нет, если только не попадаться. Трудно подолгу оставаться одной, особенно если это именно то, что тебе нужно. Но я рада, что они расстались друзьями, хотя и считала тогда, что она повела себя очень эгоистично.

Дженни заметила себя в зеркале. Не думая, поправила волосы и уставилась на свое отражение. Куда подевалась вся твоя молодость? Не знаю, но куда-то подевалась. Моя, по крайней мере, у Дункана, – нет, он все еще молод, то есть молод для своего возраста. Черт бы побрал Гэваллана! Впрочем, нет, Энди – человек неплохой. Я так рада, что он женился во второй раз на такой славной девочке. Морин сумеет держать его в руках, и маленькая Электра тоже. Я так боялась, что он женится на этой своей китайской секретарше. Бррр! Энди хороший, и в Иране было хорошо. Было. Теперь пора уезжать и тратить деньги в свое удовольствие. Определенно. Но как?

Она рассмеялась вслух. Всегда одним и тем же способом, надо полагать.

Дженни аккуратно приоткрыла дверцу духовки, заморгала, когда в лицо ей ударили жар и сытный запах, потом снова ее закрыла.

– Терпеть не могу пирог с говяжьей тушенкой! – раздраженно сказала она себе самой.

Ужин удался на славу, пирог с говяжьей тушенкой подрумянился сверху, как раз как они любили.

– Ты не откроешь вино, Дункан? Оно персидское, к сожалению, но это последняя бутылка. – (Обычно у них имелись приличные запасы французских и персидских вин, но толпа разгромила и сожгла все винные магазины Тегерана, напутствуемая муллами и следующая непреклонному фундаментализму Хомейни: Коран запрещает употребление любых алкогольных напитков.) – Человек на базаре сказал, что по закону теперь ничего нигде не продается, пить официально запрещено даже в западных отелях.

– Это ненадолго, этого люди долго терпеть не станут, как и фундаментализм, – произнес Петтикин. – Они просто не смогут, только не в Персии. Исторически шах всегда был терпим в этом отношении, да и почему бы нет? Почти три тысячи лет Персия славится красотой своих женщин – посмотрите только на Азаде или Шахразаду – и своими виноградниками и вином. А «Рубайят» Омара Хайяма? Разве это не гимн вину, женщине и песне? Да здравствует Персия, говорю я.

– «Персия» звучит гораздо лучше, чем «Иран», Чарли, гораздо экзотичнее, какой эта страна и была, когда мы впервые приехали сюда, гораздо более приятной, – сказала Дженни. На миг ее отвлекла вновь начавшаяся на улицах стрельба, потом она продолжила, чтобы звуком собственного голоса прогнать поднимавшуюся в ней нервную дрожь: – Шахразада говорила, что сами они всегда называли ее Иран или Айран. Похоже, Персией ее называли древние греки, Александр Македонский и всякие такие ребята. Большинство персов были рады, когда Реза-шах объявил, что Персия отныне будет называться Ираном. Спасибо, Дункан, – сказала она, принимая от него бокал вина; она полюбовалась его цветом и улыбнулась мужу.

– Все великолепно, Джен! – Дункан слегка приобнял ее.

Вино с удовольствием смаковали. Как и пирог. Но веселья не было. Слишком уж о многом приходилось задумываться. Внизу с лязгом и грохотом проходили новые танки. Опять стрельба. Зарево над Джалехом разрасталось. Издалека доносился монотонный гул людских толп. Затем, посередине десерта – бисквит с вином под взбитыми сливками, еще одно любимое блюдо Мак-Ивера, – в комнату ввалился Ноггер Лейн, один из их пилотов, в порванной одежде, на лице багровели кровоподтеки. Лейн поддерживал под руку высокую, темноволосую, с темно-карими глазами девушку, явно пребывающую в шоке. Она жалобно бормотала что-то по-итальянски, один рукав ее пальто был почти оторван, вся одежда, руки, лицо, волосы перепачканы грязью, словно она упала в канаву.

– Мы оказались между… между полицией и какой-то толпой ублюдков. – Ноггер говорил так быстро, что слов было почти не разобрать. – Какой-то сукин сын слил бензин у меня из бака, поэтому… но толпа, их там были тысячи, Мак! Только что улица была нормальной, как вдруг все рванули куда-то, а они… толпа, они появились из переулка, и у многих было оружие… и все нараспев скандировали, как заведенные, это свое проклятое «Аллах-у акбар, Аллах-у акбар», просто кровь в жилах стыла… я бы в жизни… потом в ход пошли камни, зажигательные бомбы, слезоточивый газ – все дела, – это когда прибыли полиция и войска. И танки. Я насчитал три штуки, уж думал, эти сволочи сейчас из пушек огонь откроют. Потом кто-то начал стрелять из толпы, тут уж загремело со всех сторон… и тела по всей улице. Мы бросились бегом куда подальше, а тут кучка этих ублюдков нас заметила да как заверещит: «Американский Сатана» – и за нами, загнали нас в угол в проулке. Я им попытался объяснить, что я англичанин, а Паула – итальянка, что мы не… а они напирают, меня окружили, и… и если бы не мулла, здоровенный такой сукин сын с черной бородой и в черной чалме, этот… этот хрен их отозвал, и, господи, что вы думаете, они нас отпустили. А мулла нас проклял и говорит: валите, мол, отсюда…

Ноггеру налили виски, и он сделал большой глоток, стараясь перевести дух; его руки и ноги теперь бесконтрольно тряслись, но он этого совершенно не замечал.

Мак-Ивер, Дженни и Петтикин слушали пилота, пораженные ужасом. Девушка тихо всхлипывала.

– Никогда, никогда еще не был посреди такого кошмара, Чарли, – дрожащим голосом продолжал Ноггер Лейн. – Солдаты все были такими же юнцами, как и те ублюдки в толпе, по виду все перепуганы до полусмерти, слишком уж много на их долю выпадает ночь за ночью, толпа беснуется, кидает камни… Одному солдату бутылка с «коктейлем Молотова» попала прямо в лицо, он и заполыхал весь, визжит сквозь пламя и не… а потом эти ублюдки окружили нас, начали Паулу лапать, все пытались до нее добраться, хватали, одежду вон порвали. Я тут и сам взбеленился, схватил одного – и по роже, я знаю, что достал его хорошо, потому что у него нос в морду вплющился, и если бы не этот мулла…

– Успокойся, приятель, – озабоченно проговорил Петтикин.

Но парень не обратил на него никакого внимания и торопливо продолжал:

– …если бы не этот мулла, который меня от него отодрал, я бы так и молотил кулаками, пока не уделал бы этого сукина сына в труху. Я хотел ему глаза выцарапать, Господь милосердный, я и в самом деле попытался, честно, я бы ему… Господи Исусе, я же в жизни никого не убивал своими руками, никогда и не хотел до сегодняшнего дня, а тут захотел – и убил бы… – Дрожащей рукой он откинул светлые волосы с глаз, голос его теперь звенел, как натянутая струна, и становился все громче. – Эти ублюдки, у них никакого права не было нас трогать, а они хватали Паулу и… и… – Из глаз у него хлынули слезы, рот беззвучно открывался и закрывался, в уголках губ заблестела пена, – и… и… убить… я хотел уби-и-ить…