Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

более бредовые теории о заговоре, в который он был вовлечен – «в конечном счете в распоряжении заговорщиков должны были оказаться все ресурсы Ватикана», – он все глубже погружался в роль цареубийцы. На одной из встреч, услышав вопрос о его готовности нанести coup de grâce[241], он с бравадой вопросил в ответ: «А зачем же вы тогда вручили мне пистолет?»[242], что было встречено одобрительным гулом со стороны слушателей.

Пространный и витиеватый рассказ Макмагона о подготовке к покушению вполне мог быть плодом воспаленного воображения. Но парадоксальным образом, даже если это и вымысел, он поразительно перекликается со многими официальными документами, хотя его самонадеянная уверенность в том, что полиция и MI5 не сводят с него глаз, была, несомненно, иллюзией. Он утверждал, что первая попытка покушения – во время парада конной гвардии в честь дня рождения короля – обернулась комическим провалом: зевака, пытаясь запечатлеть монарха на камеру, потерял равновесие и рухнул ничком, привлекая к себе нежелательное внимание окружающих. Его насторожило и подозрительное отсутствие явного полицейского надзора – «разве что они сыграли свою роль в организации столь нарочито нелепой заминки»[243] – именно поэтому, когда было решено, что следующая попытка будет предпринята во время королевского смотра гвардейских полков, его охватила паника.

13 июля Макмагон, пребывая «в состоянии крайнего возбуждения»[244], связался с Оттауэем по телефону, сообщив о наличии у него «полной картины обсуждений и договоренностей»[245]. Встреча состоялась в тот же вечер в отеле Victory House на Виктория-стрит, где Оттауэй отметил, что у Макмагона наблюдались явные «признаки нервозности», а также вера в то, «что не доживет до четверга, 16 июля… По словам Макмагона, “приняты меры к тому, чтобы он и его сообщник убили Короля в четверг”. Оттауэй, помня о репутации Макмагона как человека ненадежного, “пытался разубедить его в необходимости подобных действий, но так и не сумел добиться от него ничего, что могло бы способствовать расследованию».

Несостоявшийся убийца заявил, что «ничто не сможет помешать ему выполнить свою часть плана и что он принял необходимые меры… на случай своей смерти»[246]. Одной из этих «мер» было письмо министру внутренних дел. Макмагон настаивал, что это был план, придуманный заговорщиками, «сослаться на преследования со стороны полиции… и требовать прекращения этого – в противном случае он предпримет какие-то отчаянные действия». Казалось, он верил, что «предъявление этого письма, в случае худшего, может смягчить его вину, привлекая внимание к факту его великой обиды, которая не была устранена, несмотря на постоянные усилия положить этому конец»[247]. Он ошибался.

Макмагон попросил Оттауэя встретиться с ним в 8 часов утра 16 июля, намекая, что в случае его содействия в предотвращении готовящегося злодеяния его имя прогремит на всю страну. Он также не преминул попросить, чтобы за ним было установлено наблюдение силами Особого отдела. Оттауэй воспротивился, напомнив, что это дело – исключительно компетенция полиции, а не спецслужб, и тогда Макмагон запросил, чтобы инспектор Кларк явился на встречу с ним 14-го числа, обещая взамен раскрыть все детали готовящегося покушения. Он также намекнул, что и прежняя попытка – во время парада конной гвардии – сорвалась не без чьего-то вмешательства. Оттауэй не преминул поинтересоваться судьбой пистолета, которым тот недавно бравировал, на что Макмагон небрежно отмахнулся, заявив, что от оружия избавился.

И это заявление, как и многое другое из его уст, было ложью. Оттауэй отметил, что «рассказ Макмагона разительно отличается от того, что он поведал мне в апреле, но никаких обещаний или причин для лжи в последний раз ему дано не было»[248], и его репутация лжеца была, увы, общеизвестна. И вот 16 июля события развернулись с неумолимой неизбежностью. Но едва Макмагон предстал перед судом, обвиненный в «незаконном хранении оружия и боеприпасов с преступным умыслом», «демонстрации пистолета вблизи Короля с целью посеять панику» и «угрозе оружием жизни Его Величества», вся эта странная сага стала еще более зловещей и запутанной.

В своих мемуарах Макмагон живописует кафкианские лабиринты предательств и злоключений, предшествовавших суду, где его, по его словам, неоднократно и бесцеремонно избивали и запугивали полицейские, а прежнее сотрудничество с MI5 отрицалось всеми, с кем бы он ни сталкивался. Он вспоминал, как предстал перед судом в сентябре 1936 года в «растрепанном виде»: «К моему крайнему изумлению еврейский солиситор, которого я знал и с которым прежде имел дело… встал и заявил, что ему поручено представлять мои интересы»[249]. Этот правозащитник, Альфред Керстайн, оказался проницательнее своего подопечного, и, пока Макмагон наивно дивился тому, что его не выпустили из-под стражи немедленно («Мне дали понять… что Его Величество Король, не забывающий о страждущих, передал тюремным властям указание обеспечить мне максимально возможный комфорт»), Керстайн самозабвенно трудился над подготовкой линии защиты. Он оказался куда более предан своему клиенту, нежели барристер Макмагона, Сент-Джон «Джек» Хатчинсон, который, усмехнувшись, обронил в беседе с Гарольдом Николсоном после суда, что Макмагон, дескать, «не безумец, но человек столь непомерного самомнения, что, вне всяких сомнений, вскоре сойдет с ума»[250].

Хатчинсон легкомысленно относился к шпионской деятельности своего клиента. «Да, он, конечно, якшался с германским посольством, но, разумеется, они не призывали его устраивать покушение на короля»[251]. И в этом он был прав. Однако дело Макмагона отнюдь не было малозначимым в глазах властей – не кто иной, как сам сэр Дональд Сомервелл, генеральный прокурор, возглавил обвинение. Немаловажным было и разделение статей обвинения, предъявленных Макмагону. Обвинение в незаконном хранении оружия с угрозой для жизни было сравнительно легким и подпадало под действие Закона об огнестрельном оружии 1920 года. Два других пункта обвинения – куда серьезнее – подпадали под действие Закона о государственной измене 1842 года. И вот дальнейшее развитие событий обернулось настоящим мастер-классом по запутыванию следов и закулисным интригам, львиная доля которых осталась сокрыта от глаз главных действующих лиц, включая и самого Макмагона.

Дело Сомервелла, как сообщала пресса, было простым до примитивности: Макмагон, дескать, не стремился к убийству короля, но «трудно вообразить действие, более способное посеять хаос и смуту, нежели подобная выходка». И если казалось непостижимым, что ему не было предъявлено обвинение в покушении на убийство – преступлении, каравшемся, в случае признания вины, виселицей – то, по крайней мере, последовательность в действиях обвинения прослеживалась: вызванные свидетели, среди которых Лили Йоман из Лейтонстоуна и Сэмюэль Грин из Сидкапа, единодушно подтверждали, что Макмагон бросил пистолет на мостовую, а не целился в самого Эдуарда. Макмагон, сидя на скамье подсудимых, корчился от возмущения, считая все эти показания противоречивыми и лживыми. Одно лишь слово из