Необыкновенные куры для лучшего фермера-птицевода - Келли Джонс

Я подумала, что она застыла от страха, так говорят о людях, на которых нападают разбойники. Но моя курица стояла спокойно и не сводила взгляд с кружившейся над ней птицей, и я тоже. Знаешь, мне показалось, что тот словно застывает на лету. Вдруг ястреб развернулся и полетел прочь, не шевеля крыльями. Я оглянулась: Генриетта тоже смотрела на него, не отрываясь. Не знаю, как она относится к Баффи, но явно не хотела, чтобы та верховодила. Надеюсь, она понимает: суперсила – это большая ответственность. Не то что этот куроястреб.

Мы добежали до деревьев, пролезли через изгородь и домчали до моего велика. Я больше не видела ястреба, но была уверена, что Баффи не превратила его в камень. Я дала каждой курице немного семечек в награду. Потом посмотрела на велосипед и на кур. Что же теперь делать?

Я была в отчаянии. Просить у кого-нибудь помощи было поздно (я нарушила закон или, по крайней мере, пренебрегла здравым смыслом и правилами поведения). Мобильник отключился, и раньше так бывало, да и звонить мне было некому. А ведь необыкновенных кур – особенно необыкновенных кур – нельзя оставить одних у дороги на час без ящика или другого укрытия. Вдруг я снова почувствовала ту тень, куры пустились наутёк, и я за ними, размахивая руками и крича, чтобы отогнать ястреба.

Тогда мне это не показалось странным, видимо, не до того было, но куры явно знали, куда бегут. Они промчались по подъездной дороге, завернули за угол и влетели в сарай, а я за ними следом. Захлопнув за собой дверь, я пересчитала их – все семеро на месте.

В сарае было темно, свет проникал лишь через пыльные окна, но мне было всё равно. Главное – отдышаться и успокоиться.

Одна из рябых сассекских направилась к куче опилок в углу, уселась там и стала поправлять свои пёрышки. К ней присоединились другие: перебирали перья и валялись по полу, поднимая тучи пыли и довольно кудахча, – казалось, что у них размягчились кости и они превратились в этаких куромедуз.

А что мне было делать? Я оказалась в чужом сарае с семью курами, про которых никто и понятия не имел, что они мои, а снаружи нас подстерегал куроястреб.

Какое-то время я таращилась на стену сарая, зажмуривалась и снова открывала глаза в надежде, что вот сейчас всё снова станет нормально. Потом достала мобильник и посмотрела на экран – появилась одна полоска, исчезла и появилась снова, всего на секунду. Пока куры барахтались в пыли, я попыталась дозвониться родителям. Мне так хотелось, чтобы мама с папой приехали и забрали нас, и в то же время я боялась дозвониться и услышать, что они скажут. Но они не ответили.

А потом началось то, о чём бы я предпочла не рассказывать. Я знаю, что уже достаточно взрослая и должна отвечать за свои поступки и не терять самообладания. Но даже папа плакал, когда потерял работу, и потом ещё несколько раз, когда думал, что его никто не видит. А мама, если дела пошли прахом, как в тот раз, когда умер её компьютер и пора было платить аренду, может ругаться самыми плохими словами на двух языках (конечно, только когда думает, что меня нет рядом). Даже дядя Ксавьер (а у него-то всё в порядке, он работает в компьютерной лаборатории Калифорнийского университета) не мог бы тут сдержаться. Признаюсь, я не больно горжусь тем, как себя вела, наверняка зря потратила часть времени, но я правда была в отчаянии.

В конце концов я осознала, что неотрывно смотрю на табличку на стене «Редвуд – товары для фермеров» – прямо над деревянным столом и большим шкафом для документов.

Тогда я сделала глубокий вдох и сказала: «Агнес, мне очень жаль, что так вышло с твоими курами». Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Стыдно вспоминать, что мой голос при этом дрожал и я с трудом открывала рот, словно почти совсем сдалась. И хотя так и было, мне не хотелось в этом признаваться. Но слова сами вырывались наружу, казалось – не выпусти я их, они расцарапают мне грудь, как пришельцы или кто ещё.

– Я надеялась, что сумею доставить кур домой целыми и невредимыми, но не могу и теперь не знаю, что делать.

Потом мои глаза на миг затуманились, а тяжесть в груди немного ослабла, так что мне удалось проглотить часть слов, чтобы на время удержать их в себе. Когда я подняла взгляд, куры сбились в кучу у двери и кудахтали, требуя их выпустить.

– Цыц! – крикнула я им.

Но Генриетта и не думала слушаться. Она уже неплохо научилась открывать запоры. Я не успела остановить их. Куры выбежали из сарая, и я пустилась за ними следом, размахивая руками и оглядываясь: нет ли поблизости ястреба. Но его не было.

Зато теперь я увидела дом и что-то вроде огорода, но только очень запущенного, а ещё поля – что на них росло, сказать не могу, и тот самый сарай, откуда я только что выбежала. Прости, что говорю тебе это, Агнес, но твоя ферма выглядит такой заброшенной – прямо как на тех картинах, где сараи с провалившимися крышами. Ну, может, не настолько плохо, но всё-таки ты понимаешь, о чём я. Извини, пожалуйста.

На миг я забыла о курах, настолько была поражена. Но потом сообразила, что такое не может произойти за одну ночь или за пару недель и даже за всё то время, когда ты перестала отвечать на мои письма. А потом я вспомнила дом сеньоры Гильберто, он выглядел абсолютной развалиной с тех самых пор, как умер её сын, но она по-прежнему в нём жила, хотя прохожие и шарахались в испуге, завидев, как она покачивается на крыльце, от которого отвалились ступеньки и перила.

Я не знала, что и думать. Я крикнула, чтобы позвать тебя, Агнес, но ты не вышла. Не знаю, как долго я кричала. На ферме ничто не шевельнулось. Кажется, там всё уже давно застыло без движения.

Вдруг я услышала, как к дому подъезжает машина, я велела курам возвращаться в сарай, но результат был сама понимаешь какой – куры не отличаются послушанием, да никто никогда и не пытался их этому учить. Тогда я швырнула им семечек, и дело пошло чуть лучше. Тем временем машина выехала из-за угла. Я подняла взгляд, боясь увидеть мисс