Борджиа - Мишель Зевако

Молодые люди, не переставая, разговаривали между собой.

– Итак, – сказал друг Рафаэля, – на этот раз я тебя собираю во Флоренцию?

– Да, мой дорогой Макиавелли, во Флоренцию… Там я надеюсь найти помощь и поддержку благодаря влиянию моего обожаемого учителя Перуджино.

– Через пятнадцать дней, самое позднее, все твои сокровища будут во Флоренции. Верь мне, Санцио.

– Спасибо, Макиавелли. Я знал, что могу рассчитывать на твою дружбу. Но почему ты, вместо того чтобы посылать мне мои картины, сам не привезешь их? Поедем вместе, Макиавелли… Рим – мертвый город. А вот Флоренция, напротив, – это мозг Италии.

Макиавелли кивнул головой.

– Да, – сказал он. – Я, как и ты, люблю Флоренцию… И когда-нибудь именно туда я поеду, чтобы привести в порядок мои записи и написать книгу, о которой я мечтаю… Но только здесь я найду материал для нее, какого нигде больше нет.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Лучшей модели для моей книги, чем Борджиа, не найти… Какой роскошный преступник! Разве можно мечтать о более совершенном воплощении жестокости, хитрости и насилия? Что за великолепный экземпляр деспота, который пробудит в народе ненависть к деспотизму… Ах, как счастлив, что я отказался от попытки заколоть его кинжалом!

Макиавелли внезапно умолк. Потом он провел по своему лбу горячей рукой и неожиданно обратился к наблюдавшему за ним Рафаэлю:

– Прости меня, дружище, я позволил себе увлечься мечтами, тогда как тебя подстерегает серьезная опасность… Но о чем ты думаешь?

– О Розите, – тихо сказал вдруг опечалившийся художник.

– Ах, эта твоя Форнарина! – продолжил Макиавелли. – Кстати, ты должен сообщить мне причину столь быстрого отъезда… Да что там говорить?.. Бегства!

– Макиавелли! Дорога каждая минута… Однажды, когда ты приедешь к нам во Флоренцию или в Урбино, ты все узнаешь… Сегодня я тебе скажу только одно: Розите грозит страшная опасность… То, что вчера мне рассказала Мага из Гетто, меня поразило… Завтра на рассвете Форнарина и я будем далеко от Рима, на пути во Флоренцию… Но еще до отъезда будет освящен наш союз.

– И венчание будет?

– Ночью, в маленькой церквушке Ангелов, у входа в Гетто… Именно там Мага когда-то нашла мою бедную Форгарину…

– В котором часу?

– Во время первой ночной мессы… В два часа… Сразу же после церемонии мы покинем Рим пешком и доберемся до почтовой кареты в том месте, где ты мне укажешь.

– Будь спокоен… Всё будет готово… Прочная повозка, быстрые лошади… Я об этом позабочусь… Кстати, у меня в загашнике есть пятьдесят дукатов… Дать их тебе?

– Нет, я богат… Я получил у папского казначея деньги за мою «Мадонну с креслом». Перемещение картин было завершено.

Друзья спустились вниз и распрощались до церемонии в церкви Ангелов, где Макиавелли предстояло быть свидетелем Форнарины…

Рафаэль вошел в церковь Ангелов. Художник поискал глазами священника и, не увидев его, направился в ризницу, как вдруг он заметил монаха в надвинутом на глаза капюшоне, вышедшего оттуда и пересекшего неф. Рафаэль остановил его.

– Отец мой, – сказал он монаху, – не могли бы вы сказать мне, на месте ли здешний викарий?

Монах бросил беглый взгляд на юношу и удивленно вскинул руки. Но изумление быстро прошло.

– Здешний досточтимый священник болен… Я его замещаю… Вы нуждаетесь в помощи нашей Святой Церкви?

– Отче, – повторил художник после недолгого колебания, – речь пойдет о венчании…

– Хорошо, сын мой… Итак?

– Свадьба… без роскоши… без излишнего шума… Таков каприз … невесты… И она хочет, чтобы … венчание совершилось ночью.

– А жених – вы?

– Да, преподобный отец.

– А невеста?.. Кто она?

– Имена вы узнаете в надлежащий момент.

– Хорошо, сын мой… И вы желаете, чтобы венчание совершилось нынешней ночью?.. Может быть, вы хотите, чтобы церемония была тайной? Можете довериться мне, сын мой…

– Да, любезный отче… Надо, чтобы заключение этого союза произошло в тайне…

– Мы служим мессу в час ночи, другую … в два часа…

– Двухчасовая мне подходит.

– Очень хорошо… Когда же?

– Да сегодня ночью, отче! Что-нибудь этому может воспрепятствовать?

– Нет, ничто. Будьте здесь нынешней ночью в два часа с невестой и свидетелями… И я соединю ваши сердца.

Рафаэль поблагодарил монаха и вышел. Что же до преподобного отца, то он подождал, пока молодой человек не исчез из вида, и направился в ризницу. Там старый священник приводил в порядок церковную утварь.

– Фра Доменико, – сказал монах, – вы можете возвращаться к себе.

Священник удивленно посмотрел на его преподобие, а тот продолжил:

– …потому что вы больны.

– Я болен, дон Гарконио?

– Да! До завтрашнего утра! Вы меня слышите? – властно распоряжался монах.

Священник смиренно поклонился.

– Пусть будет по-вашему, дон Гарконио!

– Утром вы сможете явиться в церковь. А до этого – послушайтесь меня и оставайтесь в постели.

Священник вздохнул, отдал монаху ключ от церкви и удалился. Монах в свою очередь покинул церквушку, закрыв ее дверь на ключ, и поспешил в Ватикан…

– Час по полуночи… Жители города, спите спокойно!.. – прокричал ночной стражник у ворот Гетто, не входя в них.

В мрачной комнатушке Маги Рафаэль Санцио и Розита, малышка Форнарина, его невеста, только что простились со старой колдуньей. Спокойная и почти безразличная на вид, Мага ласками утешала рыдавшую Форнарину.

– Мама, – попросила девушка, – пойдемте с нами.

– Мне надо остаться, – твердым голосом ответила колдунья. – Позже я к вам приеду… Может быть! Но пока что у меня есть еще неоконченные дела в этом городе.

– Поступайте, как вам нравится, Мага, – взволнованно сказал Рафаэль.

– Мама! Как же я буду жить вдали от вас? – не унималась Форнарина.

– Идите, дети!… Время…

– Еще только одно слово! – сказал Рафаэль. – Не забудьте, что вы обещали назвать врагов, которые угрожают Розите, а также … имя ее отца!

– Вы это узнаете… когда придет время… А пока – бегите из Рима как можно скорее.

– Почтовая карета ждет нас… Через пару дней мы будем во Флоренции.

– Тогда и я вздохну свободнее… Идите… Время…

Мага прижала Розиту к своей груди, потом вся в слезах, но решительным шагом вышла в соседнюю комнату – ту, в которой жила Форнарина.

Оставшись одна, Мага, по привычке, скорчилась, положив голову на колени: невыразимая боль исказила ее черты.