Олимпия Клевская - Александр Дюма

Весь остаток дня Олимпия, женщина деятельная, употребила на то, чтобы помешать мыслям Баньера обратиться в небезопасную для ее тайны сторону.

Но когда наступил вечер, после обеда, который прошел так же весело, как и завтрак, им захотелось прогуляться. Олимпия, более не усматривая ничего неуместного в том, чтобы выйти на улицу вместе с Баньером, взяла его под руку, и они пошли бродить по наименее людным кварталам.

Погода была дивная: небо сияло свежестью и чистотой, а ветерок приносил земле столько же благоуханий, сколько земля посылала небесам.

Так прогуливаясь, одаривая друг друга сладостным бременем безоблачного счастья, они подошли к тем самым старинным воротам, что нам уже знакомы, ибо они находились по соседству с казармой, где Баньер провел два часа в мундире драгуна его величества, когда с помощью этого мундира Олимпия вырвала его из лап иезуитов.

Пока они любовались тяжелой полукруглой аркой этих ворот и двумя длинными рядами деревьев, между которыми Баньер тогда пронесся галопом, по парижскому тракту подкатил тяжело нагруженный экипаж, из которого доносились бормотанье, громкий храп, странные обрывки разговоров — обычные звуки в каретах такого рода, всегда создающие хриплое сопровождение конскому ржанию и брани кучеров.

Несколько прохожих, сбившись в кучу, приостановились, чтобы поглазеть на это всегда занимательное зрелище — на путешественников, приехавших или уезжающих.

Экипаж остановился.

Тотчас дверца распахнулась; путник, приказав снять свои пожитки с крытого верха экипажа и расплатившись с кучером, кинулся на шею своей жене, которая вместе с двумя детьми ждала его, всхлипывая от радости.

— А вы, господин аббат, — спросил кучер, обращаясь к другому, пока невидимому пассажиру, — вы разве не выйдете здесь?

— Почему здесь? — ответил ему голос из недр экипажа.

— Черт возьми! — сказал кучер. — Да потому, что отсюда к дому преподобных отцов-иезуитов ведет самая короткая дорога.

— А, ну, если так, — отозвался изнутри все тот же голос, — тогда я сойду, непременно сойду!

И некто в облачении аббата довольно ловко выпрыгнул из экипажа, подоткнув полы сутаны за пояс.

Тогда кучер с поклоном протянул ему тощий баул.

— Все оплачено, не так ли, мой друг? — спросил аббат.

— Да, сударь, мне пожаловаться не на что.

— Если не считать тех тридцати су, что я оставил вам на чай. Был бы я богаче, дал бы больше.

— Ах, господин аббат, — вздохнул кучер, снова забираясь на свое место, — хорошо, если бы все столько давали! Но, лошадушки!

И экипаж продолжил свой путь к Лиону.

Священнослужитель остался на месте со своими скудными пожитками в руках, несколько обескураженно озираясь вправо и влево в поисках дороги, которой он, видимо, не знал.

— Как странно! — сказала Олимпия. — С тех пор как Шанмеле нас соединил, обвенчал, одарил, я, как только увижу священника, не могу не вспомнить о нашем чудесном друге.

— Гм, однако! — пробормотал Баньер, обращая взгляд туда, куда смотрела Олимпия. — Действительно!

— Что?

— Это он!

— Кто «он»?

— Да Шанмеле.

— Шанмеле?!

— Собственной персоной, а доказательство тому я вам тотчас представлю. И Баньер, возвысив голос, произнес:

— Шанмеле!

— А? Что? — священник резко обернулся.

— Вот видите, это он!

— Господин де Шанмеле! — окликнула Олимпия.

— Мои друзья, мои добрые друзья! — вскричал аббат, простирая к ним руки.

— Возможно ли, что это в самом деле вы? — спросил Баньер, уже во второй раз обнимая его.

— Ну да, ну да, я, — радовался Шанмеле.

— Но какие счастливые обстоятельства привели вас в Лион? — полюбопытствовал Баньер.

— Уж не устремились ли вы, случаем, вслед за нами? — подхватила Олимпия.

— Э, нет, друзья мои, я сюда призван.

— И кто же вас призвал?

— Господа святые отцы.

— А почему они вас призвали?

— Ох, да потому, что я, кажется, немножко впал в немилость.

— Вы?

— Да, я.

— Послушайте, — предложила Олимпия, — отойдем в сторонку от этого сборища вояк, которые раскрыли глаза на нас, словно на диковинных зверей, и вы нам расскажете о своей беде, если это вправду беда.

— Да, отойдем, — согласился Шанмеле, — а то эти солдаты, и правда, разглядывают нас уж очень внимательно.

— Проклятье! — усмехнулся Баньер. — Они, может быть, удивляются, зачем это красивой женщине обнимать аббата, потому что доложу вам, господин де Шанмеле, Олимпия вас обнимала.

— И притом от всего сердца, — сказала Олимпия. — Однако вернемся к вашим неурядицам: в чем там дело?

— Видите ли, меня обвинили…

— В чем?

— В том, что я помог Баньеру бежать из Шарантона и пристроил его в театр.

— Но кто же вас обвинил?

— Черт возьми! Надзирающие братья нашего ордена.

— То есть его шпионы.

— Они называют их надзирающими.

— Хорошо, пусть так. И значит, мой дорогой друг, это из-за меня вам причиняют страдания, подвергают преследованиям?

— По-моему, на мне есть вина.

— Ну нет, ведь сбежал же я.

— Верно; да только проделали вы это, пожалуй, несколько остроумнее, чем пристало бы умалишенному.

— Потому что я вовсе не терял рассудка!

— Тоже верно, но надо полагать, для кого-то было удобно сделать из вас сумасшедшего.

— Ах, да, понимаю.

— Как бы то ни было, — продолжал Шанмеле, — после строгого внушения я получил приказ как можно скорее вернуться в свой коллегиум.

— В Лион?

— Нет, в Авиньон. Приказ по всей форме подписан отцом Мордоном.

— И вы остановились здесь?

— Мне здесь должны поставить отметку в моих бумагах.

— Как? В ваших бумагах? — рассмеялась Олимпия. — Разве вы солдат, чтобы маршировать по этапу?