Моя жизнь среди индейцев - Джеймс Уиллард Шульц

– Это правда, – сказал Хорьковый Хвост.

– Да, чистая правда, – подтвердили Говорящий с Бизоном и его жена.

Я рассмеялся – пожалуй, немного делано – и переменил тему разговора, начав расспрашивать, куда направляется военный отряд, выход которого намечался на завтра. Тем не менее я серьезно призадумался. Всю долгую зиму я чувствовал некоторую зависть к моим добрым друзьям Ягоде и Гнедому Коню, которые были, по-видимому, совершенно счастливы со своими женами: ни одного сердитого слова, всегда добрая дружба и явная любовь друг к другу. Видя все это, я не раз говорил самому себе: «Не хорошо человеку быть одному» [15]. Кажется, это цитата из Библии – или из Шекспира? Так или иначе, это правда. У черноногих есть почти такое же изречение: «Мат-а-кви тэм-эр-и-ни-по-ке-ми-о-син» – «Нет счастья без женщины».

После того вечера я стал внимательнее присматриваться к разным девушкам, которых встречал в лагере или на торговом пункте, и говорил себе: «Интересно, какая бы из нее вышла жена? Аккуратна ли она, хороший ли у нее нрав, добродетельна ли она?» Но я все время помнил, что не имею права взять себе жену из местных девушек. Я не собирался оставаться долго на Западе, да и моя семья никогда не простила бы мне брак с одной из них. Родные мои принадлежали к старому и гордому пуританскому роду; я представлял себе, как они в ужасе всплеснут руками при одном намеке на такой брак.

Читатель заметил, что до сих пор я в своем рассказе часто заменял слово «жена» словом «женщина». Белый житель прерии всегда говорит о своей половине «моя женщина». Так говорят и черноногие: «Нит-о-ке-ман» – «моя женщина». Никто из белых не вступал в законный брак, разве что считать законным браком индейский способ брать себе жену, давая за нее выкуп определенным количеством лошадей или товаров. Во-первых, во всей стране не нашлось бы того, кто мог бы совершить венчание, если не считать случайных бродячих священников-иезуитов. А во‐вторых, белым жителям прерии, почти всем без исключения, было наплевать на отношение закона к этому делу. Законы здесь не работали, да и веления церкви ничего не значили. Белые поселенцы брали себе индианок, и если женщина оказывалась хорошей и верной – то и славно; если нет – следовал разрыв. При этом никто ни на секунду не задумывался о возможных осложнениях и возлагаемых на него обязанностях. Кредо белых поселенцев было простым: «Ешь, пей и веселись – сегодня мы живы, а завтра помрем».

«Нет, – говорил я себе много раз, – нет, так не годится. Охоться, ходи на войну, делай что угодно, но не бери себе жены и осенью возвращайся к своим». Такую линию поведения я себе наметил и хотел ее держаться. Однако…

Как‐то утром мы с Женщиной Кроу сидели под тенью навеса, устроенного ею из двух волокуш и нескольких бизоньих шкур. Как обычно, пожилая индианка трудилась над украшением мокасин с помощью разноцветных игл дикобраза, а я занимался основательной чисткой своего ружья перед охотой на антилоп. Мимо нас прошли две женщины, направляясь в лавку с тремя или четырьмя бизоньими шкурами; одна из них девушка, лет шестнадцати или семнадцати, довольно высокая и хорошо сложенная, показалась мне не то чтобы красивой, но симпатичной. У нее были прекрасные большие, ласковые и выразительные глаза, превосходные белые ровные зубы и густые волосы, заплетенные в косы, спускавшиеся почти до земли. В ней было что‐то очень привлекательное.

– Кто это? – спросил я у Женщины Кроу. – Кто та девушка?

– Ты не знаешь ее? Она часто здесь бывает: это двоюродная сестра жены Ягоды.

Я отправился на охоту, но вылазка оказалась не очень интересной. Мне постоянно вспоминалась та девушка. Вечером я поговорил о ней с Ягодой. Он сказал, что отец ее умер, а мать у нее знахарка и славится непреклонной честностью и добротой.

– Хочу взять к себе эту девушку, – признался я. – Что ты об этом думаешь?

– Посмотрим, – ответил Ягода, – я поговорю со своей старухой.

Прошло несколько дней, и никто из нас не упоминал об этом деле. Потом как‐то днем супруга Ягоды объявила мне, что я могу взять к себе эту девушку, если только обещаю всегда хорошо с ней обращаться и быть с ней ласковым. Я охотно согласился.

– Отлично, – сказала мне индианка, – пойди в лавку и выбери шаль, материал на платье, отрез белого муслина – постой, не надо, я сама выберу все что нужно и сошью ей несколько платьев, как у белых женщин, вроде моих.

– Подожди! – воскликнул я. – А каков выкуп? Сколько лошадей или что там требуется?

– Мать ее говорит, что никакого выкупа не нужно, только сдержи свое обещание хорошо обращаться с ее дочерью.

Ничего не требовать в качестве выкупа за дочь было совсем не в обычае индейцев. Как правило, родителям посылали много лошадей, иногда полсотни и даже больше. Иногда отец требовал конкретное количество; если оно не указывалось, жених давал сколько мог. Нередко также бывало, что отец девушки сам предлагал какому‐нибудь многообещающему юноше, хорошему охотнику и смелому участнику набегов, стать его зятем. В таком случае лошадей дарил отец невесты, а иногда давал в приданое даже палатку и домашнюю обстановку.

Итак, я получил девушку. Мы оба чувствовали себя неловко, когда однажды вечером во время ужина она пришла к нам в дом со спущенной на лицо шалью. Гнедой Конь с женой тогда были у нас и вместе с Ягодой и его супругой стали изводить нас дурацкими шутками, пока мать Ягоды не положила этому конец. Мы с будущей женой долгое время испытывали смущение друг перед другом, особенно она. «Да» и «нет» – вот почти все, чего я мог от нее добиться. Но спальня моя претерпела чудесное превращение. Теперь в ней царили чистота и порядок: одежда моя была хорошо выстирана, а мои «сокровища» каждый день аккуратно вынимались и развешивались на треножнике. Я купил себе перед этим военный головной убор, щит и разные другие предметы, почитаемые у черноногих священными, но никому не признавался, что не верю в их святость, и обращался с ними с должной торжественностью и полагающимися церемониями.

Дни проходили, а молодая женщина по-прежнему оставалась для меня тайной. Мне хотелось знать, что она думает обо мне