Капитан Темпеста - Эмилио Сальгари

— Что вы хотите этим сказать? — смеясь спросила герцогиня.

— Хоть я больше знаю толку в смоле и дегте, нежели в женском поле, я все-таки готов поклясться всеми акулами Адриатического моря, что вы…

— Молодец, дедушка Стаке! — сказал Перпиньяно, переглянувшись с молодой девушкой и прочитав в ее глазах разрешение подтвердить догадку старого морского волка. — Ваши глаза так же остры, как у акул вашего родного моря. Выпейте-ка еще стаканчик этого прекрасного вина за здоровье герцогини д'Эболи, капитана Темпеста тоже, а потом засните себе с Богом вместе с вашим товарищем.

Вы давно уже не имели возможности спокойно спать, пользуйтесь случаем.

Старик выпил предложенный ему стакан вина и, пригласив с собой Симона, теперь вполне уже насытившегося, в угол на приготовленное им арабом место, сказал с низким поклоном:

— Повинуюсь и желаю приятного сна храброму победителю… или, вернее, храброй победительнице лучшего из турецких бойцов.

Когда оба моряка громким храпом возвестили о том, что они находятся в крепких объятиях Морфея, Перпиньяно шепнул герцогине:

— Синьора, вас выслеживают.

— Кто?… Янычары? — стремительно приподнявшись, спросила она.

— Нет, капитан Лащинский.

— Лащинский! — с удивлением воскликнула герцогиня.

— Да разве он жив еще? Не ошиблись ли вы, синьор Перпиньяно?

— Нет, синьора, не ошибся. Я сейчас только видел его и говорил с ним. Он сделался мусульманином ради спасения жизни.

— Вы с ним говорили?.. Где же это?

— Недалеко отсюда, когда я шел вот за этими молодцами,

— отвечал Перпиньяно, кивнув головой в сторону спящих моряков.

— Вы думаете, что теперь этот человек будет выслеживать наше убежище, чтобы выдать Мустафе или, вернее, его ищейкам?

— От этого бессовестного авантюриста, отрекшегося от религии своих отцов, можно всего ожидать, синьора. Он следил за мной, но, к счастью мне удалось от него спрятаться, и он прошел мимо, не заметив меня.

— Вы уверены, что он еще не знает нашего убежища, синьор Перпиньяно?

— Пока, кажется не знает, но за будущее, разумеется, не могу поручиться.

Араб, до сих пор молча лежавший на своем месте, возле самого входа, вдруг вскочил и своим спокойным голосом спросил:

— Вы говорите, что встретили его недалеко отсюда?

— Да, в первом переулке налево от площади.

— Может быть, он и сейчас еще там?

— Может быть, хотя наверное я этого не знаю.

— Хорошо! Я пойду и убью его. Будет хоть одним врагом меньше, а вместе с тем и одним отступником, — решительно проговорил араб.

Эль-Кадур вновь накинул на себя сброшенный было бурнус и заткнул за пояс ятаган. Его высокая фигура отбрасывала в дымном свете факела фантастическую тень на красные кирпичные стены подземелья. Своей головой с целой копной длинных волос и энергичным лицом с пылающими глазами и свирепым выражением он в эту минуту поразительно напоминал льва аравийской пустыни.

— Убью! Непременно убью его! — твердил он. — Я должен его убить уже потому, что он… соперник жениха моей госпожи.

— Нет, сейчас ты никого не убьешь! — вдруг повелительным тоном сказала герцогиня. — Брось свой ятаган! Слышишь?

Араб, точно повинуясь высшей силе, машинально бросил ятаган на землю.

— Вот так, мой верный слуга. Ты должен охранять нас тут, а не бегать убивать людей, которые пока еще не трогают нас.

— Виноват, падрона, — смиренно сказал араб, укладываясь снова на свое место. — Я действительно совсем сошел было с ума… во мне вскипела бурная кровь отца, а когда это случается — я забываюсь.