Айвенго. Квентин Дорвард - Вальтер Скотт

Через несколько минут лорд Кроуфорд вернулся, но уже один, без Лесли. На этот раз старик был в очень странном настроении. Он был не в силах удержать улыбку, которая, казалось, против воли морщила его суровое лицо, и покачивал головой с видом человека, думающего о чем-то, чего он не одобряет, но что его не может не смешить.

– Ну, земляк, – обратился он к Дорварду, – как видно, ты малый не промах, – знаешь, как взяться за дело! Кревкер проглотил твое предложение, точно стакан уксусу. Он клялся всеми святыми, что, если б дело не шло о чести двух государей и благополучии их держав, не видать бы тебе графини Изабеллы как своих ушей. Не будь у него красавицы-жены, можно было бы подумать, что он сам не прочь скрестить копье в честь прелестной графини. Впрочем, может быть, он имел в виду интересы своего племянника, графа Стефана… Графиня! Вишь ты куда залетел! Ну, пойдем! Помни только, что свидание будет кратким; ну да ты не станешь терять время даром! Ха-ха-ха! Клянусь честью, мне так смешно, что я даже не могу побранить тебя как следует.

С пылающими щеками, смущенный и раздосадованный грубыми шутками старого воина, задетый за живое тем, что все опытные люди находят его любовь смешной и нелепой, Дорвард молча последовал за лордом Кроуфордом в монастырь урсулинок, куда поместили графиню Изабеллу. Здесь в приемной их поджидал граф де Кревкер.

– Итак, юнец, – сказал граф сердито, обращаясь к Дорварду, – тебе, говорят, необходимо еще раз повидать спутницу твоего романтического путешествия?

– Да, граф, – ответил Квентин. – И, что еще важней, я должен увидеться с нею с глазу на глаз, – добавил он решительно.

– Этому не бывать! – воскликнул Кревкер. – Рассудите сами, лорд Кроуфорд. Молодая девушка, дочь моего старого друга и товарища по оружию, самая богатая наследница во всей Бургундии, признается мне в какой-то нелепой… но что ж это я, в самом деле?.. короче говоря, она сошла с ума, а этот мальчишка – самонадеянный повеса… Словом, им нельзя встречаться наедине.

– В таком случае я не скажу графине ни слова. И, как я ни самонадеян, вы открыли мне такую вещь, о которой я никогда не смел даже мечтать! – сказал восхищенный Квентин.

– Это правда, мой друг, – заметил лорд Кроуфорд, – вы поступили очень опрометчиво. Вы только что просили, чтобы я вас рассудил. Так посмотрите: здесь, в приемной, есть надежная железная решетка; положитесь на нее, и пусть себе болтают, сколько их душе угодно. Неужели жизнь государя, а может быть, и тысяч людей не стоит того, чтобы дать двум младенцам пошептаться в течение каких-нибудь пяти минут?

Говоря это, старый лорд почти силой увлек из комнаты графа Кревкера, который, выходя, бросил грозный взгляд на молодого стрелка. Спустя минуту в приемной, по другую сторону решетки, появилась Изабелла и, увидев Квентина одного в комнате, остановилась в смущении и с минуту не поднимала глаз.

– Впрочем, зачем мне быть неблагодарной лишь потому, что люди так подозрительны? – сказала она наконец. – Мой друг, мой спаситель! Мой единственный верный и преданный друг среди грозивших мне опасностей и измены!

С этими словами она быстро подошла к решетке и протянула юноше руку, которую тот стал целовать, не в силах удержаться от слез. Она не отняла руки и только сказала:

– Если бы это не было наше последнее свидание, Дорвард, я никогда не позволила бы вам такого безумия.

Когда мы напомним, от каких ужасных опасностей спас ее Квентин, напомним, что он был действительно ее единственным верным и преданным другом, быть может, мои читательницы, даже если бы между ними оказались графини и богатые наследницы, простят Изабелле это маленькое нарушение ее графского достоинства.

Наконец она высвободила свою руку и, отступив от решетки, спросила, все больше смущаясь, о чем он хотел поговорить с ней.

– Я знаю от старого шотландского лорда, который приходил ко мне с графом Кревкером, что у вас есть ко мне просьба, – сказала она. – Что же это за просьба? Скажите. Если бедная Изабелла в состоянии исполнить ее, не нарушая своего долга и чести, можете быть уверены, что она ее исполнит. Только прошу вас, – добавила она, робко озираясь, – не говорите ничего такого, что могло бы повредить нам обоим, если бы кто-нибудь нас услышал.

– Будьте спокойны, графиня, – грустно ответил Квентин, – не здесь могу я забыть разделяющее нас расстояние и, поверьте, никогда не навлеку на вас негодования ваших гордых родственников, ибо вы внушили самую преданную любовь тому, кто не так могуществен и богат, как они, но все же не менее благороден. Пусть эта любовь забудется навсегда, как сон, забудется всеми, кроме того, кому эта мечта навеки заменит действительность!

– Молчите, прошу вас! – воскликнула Изабелла. – Ради себя самого… ради меня, ни слова больше об этом! Скажите лучше, чего вы от меня хотите?

– Прощения человеку, который ради личных целей и выгод поступил с вами как враг, – ответил Квентин.

– Кажется, я никому не желаю зла, – сказала Изабелла. – Ах, Дорвард, от каких опасностей меня спасло ваше мужество и присутствие духа! Этот страшный окровавленный зал, этот несчастный епископ… Я только вчера узнала обо всех ужасах, которые тогда совершились!

– Не думайте о них! – проговорил с живостью Квентин, заметив, что лицо молодой девушки покрылось смертельной бледностью. – Не вспоминайте! Постарайтесь лучше с твердостью смотреть вперед, потому что опасности, угрожавшие вам, еще не миновали. Выслушайте меня. Вы больше, чем кто-нибудь другой, имеете право считать короля Людовика тем, что он есть на самом деле, то есть хитрым и коварным изменником. Но если сейчас вы обвините его в том, что он подстрекал вас к бегству и, что еще важнее, хотел предать в руки де ла Марка, это может стоить ему если не жизни, то короны и, наверно, вызовет кровопролитнейшую войну между Францией и Бургундией.

– Не я буду причиной таких несчастий, если только в моей власти их отвратить, – сказала Изабелла. – Впрочем, если б даже я жаждала мщения, малейшей вашей просьбы было бы довольно, чтобы заставить меня от него отказаться. Могу ли я дольше помнить обиды, нанесенные мне королем Людовиком, чем ваши бесценные услуги? Но как мне быть, когда я предстану перед моим государем, герцогом Бургундским? Я должна буду или молчать, или сказать всю правду. Молчать – значит прогневать его, а лгать… вы сами не захотите, чтоб я лгала.

– Конечно нет, – ответил Дорвард. – Пусть только ваши показания о Людовике ограничиваются тем, что вы сами знаете как несомненную истину; когда же вам придется упомянуть о том, что вы знаете с чужих слов, то как бы достоверны ни казались вам эти слухи, передавайте