Арабская авантюра - Талбот Мэнди

Но нам было некогда любоваться красотами за окном. Из среднего купе донеслись крики о помощи и звук глухих ударов и возни, который ни с чем не спутаешь. Люди дерутся по-разному, и, видит Бог, хуже всего так называемые цивилизованные способы. Но даже зеленый юнец на пространстве от Нома до Кейптауна и от Китая до Перу, услышав эти звуки в темноте, отличит настоящую драку от шуточной.

Я добежал до дверей купе как раз вовремя, чтобы увидеть, как трое головорезов оттесняют Юсуфа Дакмара к окну, причем у двоих из этой троицы на физиономиях уже красовались кровавые метки. Все четверо неистово размахивали ножами, кружили и раскачивались. Пятый не лез в гущу свалки и прятал левую руку, зато правой пытался всадить нож в ребра Юсуфу Дакмару, стараясь при этом спасти свою шкуру. Шестым был тот мерзавец, которого я пнул сапогом. Ему было негде развернуться — а может быть, он не горел желанием участвовать в потасовке. Так или иначе, он первым меня увидел, и особого приглашения ему не потребовалось. Быстрым кошачьим движением, уверенно — сразу стало ясно, кто в этой банде главный — он схватил пятого за плечи, чтобы привлечь внимание ко мне. В следующий миг оба прыгнули на меня, как черти из табакерок.

Узкая дверь в купе — не самое удобное место для драки, но бьюсь об заклад: мы с Джереми не пожалели сил, чтобы защитить Юсуфа Дакмара. Забавно, если подумать. Грязный убийца, вор, лжец, изменник, шпион — с какой радости мы должны испытывать к нему симпатию? Джереми вдобавок еще и жаждал ему отомстить. Так что заставило нас встать на сторону этого выродка, невзирая на все за и против?

До чего же скверная вышла драка… У всех наших противников были ножи, а нам приходилось полагаться лишь на свои руки. Мне самому при случае доводилось пускать в ход и пистолет, и рукоятку какой-нибудь кирки или лопаты. Но в целом я считаю, что применять в драке оружие недостойно приличного человека. И мне кажется, что большинство тех, кто ходит по земле, со мной согласны.

Мы планировали ворваться к ним, словно тайфун, и ошеломить противников натиском. Как бы не так. Еще один шарахнулся от Юсуфа Дакмара, который слишком ослаб и запыхался, чтобы поднять крик. В следующую секунду мы впятером бросились на пол между сидений: один оказался подо мной, и при этом моя рука обвила его шею; другой, рядом, исступленно колол ножом кожаный чемодан, уверенный, что бьет меня под ребра. На самом верху бился, словно тигр, Нарайян Сингх. Он выворачивал руки и ноги моим противникам, пока я не смог снова подняться… лишь для того, чтобы меня отбросил в сторону Джереми, который встал и кинулся на парочку, занятую Юсуфом Дакмаром.

Но при всей своей быстроте Джереми опоздал на десятую долю секунды. Негодяй уже был беспомощен — не удивлюсь, если они сломали ему хребет, навалившись всем скопом. Бывшие сообщники потащили его дальше, так что его голова высунулась в окно. Джереми попытался поймать его за ноги, но промахнулся, когда лезвие ножа, уже влажное от крови Юсуфа Дакмара, просвистело и впилось Джереми в бедро.

Какая глупость! Нет ничего глупее, чем уколоть австралийца. Либо убейте его, либо оставьте в покое. Еще лучше, если вы подружитесь с ним или, на худой конец, скажете, что сдаетесь. Но ничего не делайте наполовину — вот главное правило при обращении с австралийцами. Это люди, которые всегда готовы идти до конца — когда пытаются всучить вам свою последнюю рубашку или сделать из вас мокрое место.

Джереми расправился с парнями у окна. Он схватил обоих за шею и сталкивал лбами до тех пор, пока не послышался звук, какой издает старый мотор Форда с разболтанными поршневыми кольцами. Тогда Джереми разжал руки, и когда обе его жертвы без чувств упали на пол, он поспешил мне на выручку. Клянусь, как нельзя вовремя.

Они были сильными, эти сирийцы, и гибкими, как дикие коты, и прекрасно понимали, какие преимущества давала узкая дверь. Один сцепился с Нарайяном Сингхом и серьезно осложнил ему жизнь, загромоздив проход своей тушей, так что Гриму и Хададу оставалось лишь праздно ошиваться в коридоре. Двое других набросились на меня, точно мясники на бешеного быка, которого намерены забить. Мой кулак несколько раз достигал цели, но всякий раз это стоило мне крови. В конце концов я схватил руку, сжимавшую нож, и начал ее выворачивать, одновременно налегая на нее, чтобы сбить противника с ног, но вторая рука оставалась свободной, и лезвие эрзерумского кинжала длиной восемнадцать дюймов вертелось как живое, норовя проникнуть сквозь мою защиту.

Левый кулак Джереми угодил в подбородок моему противнику в тот самый миг, когда сириец собрался для решающего удара. Головорез рухнул, как подкошенный, и его лезвие прошло в шести дюймах от моего живота. Совокупной силы броска и удара Джереми хватило, чтобы оружие вошло в деревянную перегородку, где и оставалось, пока я его не вытащил, чтобы взять на память.

Дальше все пошло гладко. Вошли Грим и Хадад, мы разорвали одежду сирийцев на лоскуты, чтобы связать им руки и ноги. Хадад направился в хвост поезда, пробрался по подножкам третьего класса до служебного вагона. Не знаю, что он наплел кондуктору, но он прибежал к нам. Называя меня «полковник», а Хадада — «его превосходительство», кондуктор осмотрел наших пленников, не узнал в них своих недавних знакомцев и заявил, что все «в полном порядке» и он знает, что делать. На всякий случай мы оставили на страже Нарайяна Сингха, поскольку у кондуктора могли быть довольно своеобразные представления о том, что надлежит делать в таких ситуациях. Но наши опасения оказались напрасны. Все было старо как мир. Нарайян Сингх вернулся и рассказал нам:

— Представь себе, сахиб, он обшаривал их одежду, точно обезьяна в поисках блох. Я видел. А когда забрал все, что было ценного, уложил сирийцев на подножку. Затем мы проезжали мимо какого-то лагеря бедуинов, и он сбросил их. Но он, похоже, честный малый, ибо оставил им кое-какую мелочь, чтобы купить еды, если что подвернется.

После сикх стоял с полчаса, сверкая белыми зубами, и наблюдал, как Мэйбл перевязывает нас с Джереми, ибо сикхов всегда развлекает вид белого человека, вынужденного терпеть неудобства. Сикхи — славный народ, но любопытный во всех смыслах этого слова и питающий склонность ко всякого рода странным развлечениям. Когда Мэйбл, наконец, освободила меня, я отпустил в его адрес шпильку, и он рассмеялся, принимая ее как комплимент.

Странно, как быстро люди успокаиваются после возбуждения. Совсем как птицы. Вот ястреб камнем падает на живую изгородь. Шум, трепыхание… и тишина. А минуту спустя над изгородью снова слышно чириканье, словно не было разбойника, который схватил и унес одну из этих пташек. Так и мы. Даже Грим расслабился и увлеченно рассказывал о Фейсале и давно минувших днях, когда Фейсал, подобно легендарному Саладдину, вел арабские войска к победе.

Но вот что особенно странно. Нельзя сказать, что мы были единственными пассажирами в поезде. Например, в нашем вагоне ехала целая толпа армян, арабов и прочей публики, которую принято именовать левантинцами, если нет желания вдаваться в тонкости. Следующий вагон, где произошло наше славное сражение, не то чтобы ломился, но и не был пуст, да и в других вагонах тоже кто-то ехал. И все же никто не попытался вмешаться. Каждый занимался своим делом. Отсюда вывод: в основе правил хорошего тона лежит благоразумие.