Хуже всех (сборник) - Сергей Литовкин

– Наверно, они америкосов не сильно любят, – сказал штурман. – Те их послали прикрыть прибытие лодки, а они из кожи вон не лезут. Хорошие ребята.

Мы все дружно согласились, что испанцы ребята хорошие, моряки отличные, Америку открыли, а их «Жорик» – прекрасный корабль.

– Ну, – сказал Поляныч, – курс на Гибралтар! И – ошибся.

* * *

Механик объявил, что машина устала и требуется три дня для профилактики. Еще пара часов ходу, и машину уже никто восстановить не сможет. Нечего будет восстанавливать. О том, что двигателю необходим ТО, Поляныч знал давно, но во время похода было явно не до того. А сейчас по настоянию мягкого и тактичного механика, занявшего жесткую позицию, командир принял решение застопорить ход и отдать якорь.

Надо сказать, что в обычных обстоятельствах командир выбрал бы более удобное место для якорной стоянки. Здесь же и течение было неприятное, и ветер продувной, и, что самое противное, ужасное дно, устланное обломками огромных плит, как говорят – обломками строений древней Атлантиды.

За эти три дня я рассортировал все пленки, сделал на них наклейки с легендами и точными данными хронометров, совмещенных с фоторужьями. Хотел даже заняться проявкой, но вспомнил последнее слово мичмана перед операцией и решил не торопиться. Фотограф уже немного оклемался и требовал встречи со мной для обсуждения результатов съемки. Консилиум же, не приходя в трезвое состояние, решил, что ему необходим полный покой еще на пару суток, что и было достигнуто очередной инъекцией, толк в которых Леня знал, как никто.

В качестве тяглового устройства для выбирания якорной цепи на гидрографе был установлен брашпиль – горизонтально расположенная катушка с электроприводом. Когда-то, очень давно, в этот комплект входил и автоматический выключатель, препятствующий излишнему натяжению цепи. Он щелкал всегда не вовремя и очень мешал работе боцманской команды, а поэтому, когда кто-то его утащил, жалеть об этом не стали. Сегодня, как и всегда, пожилой мичман – старшина боцманов Василий Степаныч опытным взглядом взвешивал натяг цепи и руководил работой брашпиля, вытягивавшего цепь при съемке с якоря. Трудно теперь объяснить случившееся, но факт остается фактом – цепь лопнула. Корма гидрографа при этом чуть задралась и с плюханьем шлепнулась о воду. Вторым чудом было то, что никого при этом не убило. Мичман бросился в сторону клюза, свесился за борт и застыл, пронзая взглядом толщу воды. Не исключено, что он видел дно и наш якорь, зацепившийся за монолитный постамент. Понимая, какое горе испытывает боцман, командир, сдерживая собственный гнев, подошел к нему и, тихонько похлопав по плечу, произнес:

– Брось, Вася. Не жди. Не всплывет.

Мичман горько всхлипнул, но продолжал находиться в оцепенении до тех пор, пока его под руки не препроводили в лазарет. Поляныч дал указание отпоить его валерьянкой, но к вечеру от бомана сильно несло спиртом, и он активно озвучивал версию о мстительных духах Атлантиды, которые, слава Богу, удовлетворились железякой в полтонны в качестве отступного, и только-то.

* * *

Еще до прохода Гибралтарского пролива стало известно, что так и не дождавшийся нас эсминец был отправлен в зону Суэца для обеспечения чего-то очень ответственного, но не подлежащего разглашению. Нам же с Леней было предложено оставаться пока на месте, перемещаясь вместе с гидрографическим судном в сторону Дарданелл и далее в Главную Базу.

– Ага, – сказал я себе, – там, небось, зима. А я без шинели, не говоря уже о Леониде. Ладно, на корабле не пропадем, Поляныч выручит. Это точно.

Вот уже несколько дней боцманская команда и несколько талантов, к ней примкнувших, ваяли деревянный якорь. По судну были собраны всевозможные древесные материалы, ставшие элементами муляжа. К концу творческой экспансии на баке было выставлено два одинаковых черно-битумных изделия. Только очень внимательный и въедливый наблюдатель был способен отличить деревяшку от железяки с расстояния в несколько метров. Необходимость этой работы диктовалась двумя важными причинами. Во-первых, утрата якоря для любого корабля – дело позорное и пакостное, ибо может стать поводом для издевок и острот недоброжелателей. Говорят, что не одному командиру такой казус становился неодолимой преградой для карьерного роста. Про таких командиров с издевкой говорили, что они якоря в море посеяли, и, как правило, не вспоминали ничего хорошего. Во-вторых, требования международных регламентов по проходу Черноморских проливов не допускали отсутствия существенных элементов якорного оборудования на кораблях. Пойманному за нарушение правил грозил штраф, сумма которого была вполне сопоставима с мечтой любого нормального человека о полном финансовом блаженстве. Короче, достойный искреннего восхищения муляж был аккуратно и прочно размещен в клюзе и служил предметом тихой гордости боцмана.

– Нет, – сказал Поляныч, – мы на этот якорь становиться не будем, беречь его надо. Представь, Вася, – продолжал он, обращаясь к виновнику торжества, – какая будет хохма, ежели он поплывет у тебя по морской поверхности, лапами загребая на виду у флотской общественности! Крепи надежнее, чтоб не вывалился, не дай Бог, при швартовке.

Уже через неделю после операции мы с фотографом проявили пленки и сделали пробные отпечатки. Лодка вышла превосходно. Все детали и оборудование четко просматривались на снимках. Были видны лица членов экипажа на рубке и надписи на кепках. Я начал было опухать от вполне законной, как мне казалось, гордости, однако настораживало поведение фотографа. Если до операции он придавал нашей работе огромное значение и считал ее чуть ли не важнейшим делом своей жизни, то, лишившись аппендикса, утратил и интерес к фотографии. Теперь главным в его беседах были не ракурс, диафрагма и экспозиция, а чувство единства природы и сознания, почерпнутое им в постоперационном периоде под действием наркоза. Он утверждал, что видел свет, которого нет в этом темном мире. Я попытался осмеять его измышления, но натолкнулся только на скорбь в его всепрощающем взоре. Извиняю тебя, неразумного, говорили, казалось, его глаза.

Допрос, который я учинил Лене и Вениамину, успеха не принес. Ссылаясь на усталость и алкогольно-абстинентный синдром, оба утверждали, что не помнят количество и комбинации болеутоляющих и снотворных средств, введенных пациенту. Дорога в верхний ярус осталась неизвестной.

– Пить надо меньше, – сказал я медикам, – такое открытие профукали. Хотя, может, мы к нему и не готовы. Без Атлантиды здесь явно не обошлось.

Оба согласились, но долго еще расспрашивали фотографа о его видениях, пытаясь привести в систему собственные заблуждения.

* * *

Командир подгадал прибытие на внешний рейд Главной Базы к вечеру, когда боновые заграждения уже закрылись. Боцман на баркасе с запасом спирта и консервов был отправлен к морскому причалу судостроительного завода. К утру у нас оба якоря оказались металлическими, а деревянный муляж исчез в бездонных боцманских закромах: вдруг еще пригодится. В Севастополь утром мы вошли победителями.

После этого похода я очень увлекся фотографией и достиг неплохих результатов. Думается, что помогло общение с профессионалом высокого класса. Фотограф же оставил службу и, говорят, удалился от мирских забот, приняв духовный сан. Кто-то встречался с ним якобы в местах близких. Иные видели его в землях отдаленных. Все, однако, уверяли, что встреча доставила им радость. Мне, пожалуй, тоже.