Черный тюльпан - Александр Дюма

За Грифусом следовала его собака.

Он обводил ее по всей тюрьме, чтобы в нужный момент она могла узнать заключенных.

– Отец, – сказала Роза, – вот знаменитая камера, из которой бежал Гроций; вы знаете, Гроций?

– Знаю, знаю, мошенник Гроций, друг этого злодея Барневельта, казнь которого я видел, будучи еще ребенком. Гроций! Из этой камеры он и бежал? Ну, так я ручаюсь, что теперь никто больше из нее не сбежит.

И, открыв дверь, он стал впотьмах держать речь к заключенному.

Собака же в это время обнюхивала с ворчанием икры узника, как бы спрашивая, по какому праву он остался жив, когда она видела, как его уводили палач и секретарь суда.

Но красавица Роза отозвала собаку к себе.

– Сударь, – начал Грифус, подняв фонарь, чтобы осветить немного вокруг, – в моем лице вы видите своего нового тюремщика. Я являюсь старшим надзирателем, и все камеры находятся под моим наблюдением. Я не злой человек, но я непреклонно выполняю все то, что касается дисциплины.

– Но я вас прекрасно знаю, мой дорогой Грифус, – сказал заключенный, став в освещенное фонарем пространство.

– Ах, так это вы, господин ван Берле, – сказал Грифус, – ах, так это вы, вот как встречаешься с людьми!

– Да, и я, к своему большому удовольствию, вижу, дорогой Грифус, что ваша рука в прекрасном состоянии, раз в этой руке вы держите фонарь.

Грифус нахмурил брови.

– Вот видите, – сказал он, – всегда в политике делают ошибки. Его высочество даровал вам жизнь, – я бы этого никогда не сделал.

– Вот как! Но почему же? – спросил Корнелиус.

– Потому, что вы и впредь будете устраивать заговоры. Ведь вы, ученые, общаетесь с дьяволом.

– Ах, Грифус, Грифус, – сказал смеясь молодой человек, – уж не за то ли вы на меня так злы, что я вам плохо вылечил руку, или за ту плату, какую я с вас взял за лечение!

– Наоборот, черт побери, наоборот, – проворчал тюремщик, – вы слишком хорошо мне ее вылечили, в этом есть какое-то колдовство: не прошло и шести недель, как я стал владеть ею, словно с ней ничего не случилось. До такой степени хорошо, что врач Бюйтенгофа предложил мне ее снова сломать, чтобы вылечить по правилам, обещая, что на этот раз я не смогу ею действовать раньше чем через три месяца.

– И вы на это не согласились?

– Я сказал: нет! До тех пор пока я смогу делать крестное знамение этой рукой, – Грифус был католиком, – до тех пор пока я смогу делать крестное знамение этой рукой, мне наплевать на дьявола.

– Но если вы плюете на дьявола, господин Грифус, то тем более вы не должны бояться ученых.

– О, ученые, ученые! – воскликнул Грифус, не отвечая на вопрос. – Я предпочитаю охранять десять военных, чем одного ученого. Военные курят, пьют, напиваются. Они становятся кроткими, как овечки, когда им дают виски или мозельвейн. Но, чтобы ученый стал пить, курить или напиваться. О да, они трезвенники, они ничего не тратят, сохраняют свою голову ясной, чтобы устраивать заговоры! Но я вас предупреждаю, что вам устраивать заговоры будет нелегко. Прежде всего – ни книг, ни бумаги, никакой чертовщины. Ведь благодаря книгам Гроцию удалось бежать.

– Я вас уверяю, господин Грифус, – сказал ван Берле, что, быть может, был момент, когда я подумывал о побеге, но теперь у меня, безусловно, нет этих помыслов.

– Хорошо, хорошо, – сказал Грифус, – следите за собой; я так же буду следить. Все равно, все равно его высочество допустил большую ошибку.

– Не отрубив мне голову? Спасибо, спасибо, господин Грифус.

– Конечно. Вы видите, как теперь спокойно себя ведут господа де Витты.

– Какие ужасные вещи вы говорите, господин Грифус, – сказал Корнелиус, отвернувшись, чтобы скрыть свое отвращение. – Вы забываете, что один из этих несчастных – мой лучший друг, а другой… другой мой второй отец.

– Да, но я помню, что тот и другой были заговорщиками. И к тому же я говорю так скорее из чувства сострадания.

– А, вот как! Ну, так объясните мне это, дорогой Грифус, я что-то плохо понимаю.

– Да, если бы вы остались на плахе палача Гербрука…

– То что же было бы?

– А то, что вам не пришлось бы больше страдать. Между тем здесь, – я этого не скрываю, – я сделаю вашу жизнь очень тяжелой.

– Спасибо за обещание, господин Грифус.

И в то время, как заключенный иронически улыбался тюремщику, Роза за дверью ответила ему улыбкой, полной утешения.

Грифус подошел к окну.

Было еще достаточно светло, чтобы можно было видеть, не различая деталей, широкий горизонт, который терялся в сером тумане.

– Какой отсюда вид? – спросил тюремщик.

– Прекрасный, – ответил Корнелиус, глядя на Розу.

– Да, да, слишком много простора, слишком много простора.

В это время встревоженные голосом незнакомца голуби вылетели из своего гнезда и, испуганные, скрылись в тумане.